После немой сцены, или Настоящий ревизор (продолжение «Ревизора» Гоголя)

Произнесенные слова поражают всех как громом. Звук изумления единодушно взлетает из дамских уст; вся группа, вдруг переменивши положение, остается в окаменении.

А потом — потом кто-то вздохнул. Первым, как ни странно, вздохнул Бобчинский. Тихо, носом, будто боялся, что и этот последний воздух у него отнимут за казенный счет.

Городничий стоял руки врозь, голова закинута. И не двигался. В голове у него — пусто. Совершенно. Как в той богоугодной палате, откуда третьего дня по его же приказу вынесли лишние кровати, чтоб ревизору показалось просторнее.

Первой ожила Анна Андреевна.

— Антоша, — прошептала она, и губы у нее дрожали. — Антоша, что же это? Как же чиновник из Петербурга?

Городничий медленно повернул к ней лицо. Страшное лицо. Серое.

— Чиновник из Петербурга, — повторил он глухо. — А тот, стало быть... тот, которому мы... которому я руку жал... и дочку сватал... и четыреста рублей...

— Двести, Антон Антонович, — пискнул из угла Добчинский. — Вы ему двести, а я...

— Молчать! — заревел городничий так, что задрожали стекла и упала с комода фарфоровая пастушка, разбившись на мелкие черепки. — Молчать все!

Тишина.

Он прошелся по комнате. Раз. Другой. Половицы стонали под ним, как живые. За окном уже смеркалось, и в синих сумерках зажигали где-то на тракте фонарь — тот самый фонарь, у которого полтора месяца никто не чинил столба.

— Петр Иванович, — сказал городничий тихо, почти ласково, и оба Петра Ивановича вздрогнули разом. — А ведь это вы, голубчики, первые прибежали. Это вы мне про него, про прощелыгу, про инкогнито. Вы, значит, меня и подвели под монастырь.

— Мы не нарочно, — залепетал Бобчинский. — Мы от чистого сердца. Мы ж как лучше...

— От чистого сердца, — эхом отозвался городничий. И вдруг захохотал. Коротко, страшно, без веселья. Так смеются люди, у которых внутри что-то оборвалось и повисло.

Судья Ляпкин-Тяпкин, доселе стоявший столбом, осторожно, бочком, стал продвигаться к двери. У него в кабинете, он помнил отчетливо, в шкафу лежали бумаги. Разные бумаги. И гусь, которого сторож там зачем-то держал. Про гуся он думал сейчас особенно горячо.

— Куда? — не оборачиваясь, спросил городничий.

Судья замер на полушаге, нелепо приподняв одну ногу.

— Я... по делам службы, Антон Антонович. Надобно бумаги... того... привести в порядок.

— В порядок! — городничий обернулся, и глаза его блеснули. — Все вдруг вспомнили про порядок. Все разом стали ревностны к службе. А где вы были, господа, когда этот... этот фитюлька... елистратишка... когда он нас всех за нос водил и в ножки кланялся, а мы ему — борзыми щенками да севрюжиной?

Он сел. Грузно, всем телом, на стул, и стул жалобно пискнул.

— Через полчаса, — сказал он уже не крича, а ровно, и это было страшнее крика, — через полчаса он будет здесь. Настоящий. И спросит меня: а что, любезный, как у вас в городе? А я ему что скажу? Что мост через речку второй год гниет? Что в училище учитель рожи строит? Что арестантам провизии не выдают? Что улицу перед его приездом мели только ту, по которой он поедет?

Молчание было ответом. Глубокое, как колодец.

— Лука Лукич, — обратился городничий к смотрителю училищ, — да на вас лица нет. Выпейте воды.

— Не могу, — прошептал Лука Лукич. — Руки трясутся. Прольется.

За дверью, в передней, послышались шаги. Твердые. Чужие. Не наши — петербургские шаги, по паркету как будто ступающие, хоть и шли по простым доскам.

Все повернулись к двери. Разом. Как одно существо о двадцати головах.

Дверь приотворилась.

И в щель просунулась голова почтмейстера Шпекина — встрепанная, глаза круглые, в руке распечатанное письмо.

— Антон Антонович! — выдохнул он. — Я тут еще одно письмецо... по ошибке... опять распечатал... так там, Антон Антонович, пишут, что ревизор-то, настоящий который... он уж не приедет!

Все ахнули.

— Как не приедет? — привстал городничий.

— А так. Захворал в дороге. Остановился на станции. И вместо себя, пишут, прислал другого. Помощника. Чиновника для особых поручений. По фамилии... — Шпекин поднес письмо к самым глазам, — ...по фамилии Хлестаков.

И снова упала тишина. Но уже другая. В этой тишине городничий медленно, очень медленно опустился обратно на стул, и лицо его из серого сделалось никаким — как стена, с которой сошла вся краска.

— Чему смеетесь? — произнес он одними губами, хоть никто и не смеялся. — Над собою смеетесь...