После Ивана Ильича: что понял Герасим у гроба

Ивана Ильича схоронили в пятницу. Народу было немного — сослуживцы, которые все поглядывали на часы, две-три дамы в черном да Прасковья Федоровна, умевшая плакать красиво, как умеют плакать вдовы, которым предстоит хлопотать о пенсии.

А Герасим стоял у самых дверей. Он не плакал. Он держал в больших своих руках картуз и смотрел на желтое, ставшее наконец спокойным лицо барина — и думал что-то свое, простое, чему в гостиных названия нет.

Петр Иванович, тот самый, что играл с покойным в винт и теперь мучительно соображал, приличным ли будет уехать до кутьи, подошел к Герасиму зачем-то. Может, оттого, что рядом с этим мужиком ему делалось не так гадко.

— Тяжело, братец? — спросил он и сам поморщился от глупости вопроса.

Герасим повернул к нему лицо. Свежее, здоровое лицо, от которого пахло не тленом, а зимой, дровами, живым.

— Все там будем, — сказал он. И прибавил, помолчав: — Отмучился Иван Ильич. Хорошо.

Петр Иванович вздрогнул. Хорошо! Он-то весь этот месяц только и думал, как бы не думать про то, что и он — там будет. Что и у него внутри, может, уже завелась та самая штука, которую доктора называют по-латыни, чтоб не страшно. А мужик говорит — хорошо. Просто. Как про то, что дождь кончился.

Вот в чем была вся разница. Целая пропасть.

Иван Ильич три дня кричал. Не потому, что болело — болело давно, привык, — а потому, что понял вдруг, в самом конце, что жил не так. Что вся его жизнь, приличная, легкая и приятная, была не то. И это "не то" открылось ему за час до смерти, и не было уже времени переделать. А Герасим это "как надо" знал всегда. С самого начала. Без всякой философии. Он подкладывал барину под ноги свои плечи по ночам, не морщась, не считая часов, и говорил: "Отчего же не потрудиться, все помрем". И барину только с ним и было легко.

Теперь барин лежал, и Герасиму было легко и за него.

— Ты чего ж не плачешь? — тихо, почти со злобой спросила подошедшая горничная, у которой глаза были красны не то от слез, не то от бессонных ночей. — Он тебя жаловал.

Герасим поглядел на нее, как глядят на ребенка.

— А плакать зачем? Плачут об себе. Что, мол, мне без него. А ему-то теперь ничего. Ему теперь просторно.

Просторно.

Слово это, мужицкое, неловкое, влезло Петру Ивановичу в самую середину и сидело там весь вечер. И на другой день сидело. Он вернулся домой, к жене, к вечернему чаю, к разложенным пасьянсам, к запаху той самой жизни, которую вел Иван Ильич и вел он сам, — жизни ровной, чистой, застегнутой на все пуговицы. И этот запах вдруг сделался ему невыносим. Как в комнате, где давно не открывали окон.

Он сел ужинать и не мог. Кусок стоял в горле. Жена что-то говорила про Трофимовых, про свадьбу, про то, что надо бы сшить Лизе новое — и голос ее был ровный, приятный, привычный, и Петр Иванович смотрел на этот подвижный, розовый, живой рот и думал: она умрет. И я умру. И все это — Трофимовы, свадьба, новое платье Лизе — все это "не то". А что "то" — знает только мужик, что стоял у дверей и не плакал.

Ночью он не спал.

Лежал и слушал, как в груди у него что-то постукивает — ровно, покуда ровно, — и ждал, не заведется ли и там та штука. И впервые за сорок с лишним лет ему захотелось не приличного, не легкого и приятного, а чего-то настоящего. Простого. Как у Герасима. Пойти к кому-нибудь ночью, подставить плечи, не считать часов.

К утру он решил, что это оттого, что переел на поминках. Осетрина была жирна. Он выпил воды, поправил подушку и уснул — и во сне ему было опять покойно, прилично и легко.

А Герасим в это самое время шел через двор с вязанкой дров. Снег скрипел. Небо было розовое, чистое, огромное. Он дышал полной грудью, и пар стоял столбом, и жить ему было хорошо — так же просто хорошо, как хорошо было отмучившемуся барину лежать в мерзлой земле.

Он ведь не знал, Герасим, что унес с собою тайну, за которую все эти господа в черных сюртуках отдали бы и чины, и дома, и осетрину, — если бы только догадались, что она у него есть.

Но он не догадывался. И оттого — владел ею вполне.