Нобелевский лауреат, которого ненавидит собственная родина: феномен Кутзее

Представьте: вы дважды получаете Букеровскую премию — единственный автор в истории, кому это удалось. Потом Нобелевскую. А потом тихо собираете чемоданы и уезжаете из страны, которой посвятили лучшие книги. Не потому что вас гонят — а потому что больше не можете смотреть. Именно так поступил Джон Максвелл Кутзее, которому сегодня исполняется 86 лет. Писатель, превративший стыд в литературную валюту и доказавший, что самые страшные тюрьмы — те, что мы строим сами.

Кутзее родился 9 февраля 1940 года в Кейптауне, в семье африканеров — белых потомков голландских колонистов. И вот первый парадокс: он вырос внутри системы апартеида, принадлежа к привилегированному классу, но всю жизнь эту систему препарировал с хирургической точностью. Причём не с позиции громкого обличителя, размахивающего плакатом, а с холодной, почти пугающей отстранённостью. Как патологоанатом, который вскрывает тело и просто описывает, что видит. Без крика. Без слёз. И от этого — в десять раз страшнее.

Его путь к литературе был извилист, как африканская просёлочная дорога. Сначала математика и английский в Кейптаунском университете. Потом — Лондон, где молодой Кутзее работал программистом в IBM. Да-да, будущий нобелевский лауреат писал компьютерный код в начале шестидесятых, когда компьютеры занимали целые комнаты. Потом — докторская в Техасском университете по стилистике Сэмюэла Беккета. И вот тут всё сходится: Беккет с его минимализмом, выхолощенным языком и экзистенциальным ужасом — это прямая линия к тому, чем станет проза самого Кутзее.

Первый роман «Сумеречная земля» вышел в 1974 году, но настоящий удар — это «В ожидании варваров» (1980). Возьмите Кафку, добавьте южноафриканскую пыль и имперское безумие — получите эту книгу. Безымянный магистрат в безымянной империи на безымянной границе. Варвары, которых все ждут, но никто не видел. Пытки, которые совершаются «ради безопасности». Звучит знакомо? Роман написан сорок пять лет назад, но читается так, будто Кутзее подглядывал в наше окно. В этом его гениальность: он пишет притчи, которые работают в любую эпоху, потому что человеческая склонность к насилию и самообману — константа.

«Жизнь и время Михаэла К.» (1983) принёс первого Букера. История бродяги с заячьей губой, который пытается просто выращивать тыквы посреди гражданской войны. Весь мир хочет его классифицировать, посадить в лагерь, накормить по расписанию, сделать частью системы — а он ускользает. Не борется, не протестует — просто существует вне категорий. Кутзее написал самый тихий протест в истории литературы. Михаэл К. — это не герой, не жертва, не символ. Он — человек, который отказывается быть функцией чужого нарратива. И это, пожалуй, самый радикальный жест из возможных.

А потом был «Бесчестье» (1999) — роман, который в Южной Африке восприняли как пощёчину. Профессор Дэвид Лури, белый интеллектуал средних лет, соблазняет студентку, теряет работу, едет к дочери на ферму — и там происходит нечто чудовищное. Кутзее ничего не объясняет, ничего не оправдывает, не расставляет моральных указателей. Он просто показывает мир, в котором насилие порождает насилие, а бесчестье — не наказание, а состояние, в котором живёт целая страна. Многие обвинили его в расизме. Другие — в самоненависти. АНК назвал роман оскорбительным. А Букеровский комитет дал вторую премию. Потому что великая литература — это не то, что нравится, а то, что не отпускает.

Второй Букер за «Бесчестье» сделал Кутзее единственным дважды лауреатом этой премии. А через четыре года, в 2003-м, подоспела и Нобелевская — «автору, который в бесчисленных обличиях изображает поразительную вовлечённость аутсайдера». Формулировка идеальная. Кутзее — это вечный аутсайдер: африканер среди англичан, белый среди чёрных, интеллектуал среди фермеров, молчун среди крикунов.

В 2002 году он эмигрировал в Австралию. Тихо, без деклараций и хлопанья дверьми. Принял австралийское гражданство. Кейптаун, город его детства и романов, остался позади. Многие восприняли это как предательство. Но если вчитаться в его книги, всё логично: Кутзее никогда не чувствовал себя дома. Ни в ЮАР, ни в Англии, ни в Америке. Его дом — язык, причём выбранный, не родной. Он вырос на африкаанс, но писал на английском. Ещё один слой отчуждения, ещё одна дистанция между собой и миром.

Есть писатели-фейерверки: вспыхивают, ослепляют, гаснут. А есть писатели-радиация: их не видно, не слышно, но они проникают в кости. Кутзее — из вторых. Его проза аскетична до жестокости. Никаких украшений, никакого словесного жонглирования. Каждое предложение — как удар скальпелем: точный, экономный, болезненный. Он не развлекает читателя, он ставит его перед вопросами, на которые нет удобных ответов. Что делать с виной, которую ты не заслужил, но унаследовал? Можно ли быть хорошим человеком в плохой системе? Где граница между цивилизацией и варварством — и существует ли она вообще?

Интересно, что Кутзее — один из самых закрытых писателей современности. Он почти не даёт интервью. На церемонии Нобелевской премии вместо речи прочитал притчу — литературную, разумеется. Он не ведёт соцсетей, не участвует в литературных скандалах, не высказывается по каждому поводу. В эпоху, когда писатели превращаются в бренды и инфлюенсеров, Кутзее остаётся призраком: его книги говорят за него, а сам он предпочитает молчание.

Ему сегодня 86. Он живёт в Аделаиде, продолжает писать — его поздние романы, вроде цикла об Иисусе («Детство Иисуса», «Школьные дни Иисуса», «Смерть Иисуса»), показывают, что он всё ещё способен удивлять и раздражать. Эти книги — странные, медленные, похожие на философские сны — разделили критиков. Одни говорят: устал, исписался. Другие: нет, просто вы не доросли.

А правда, как всегда у Кутзее, где-то посередине — в неуютной зоне, где нет простых ответов. Именно там и живёт настоящая литература. С днём рождения, мистер Кутзее. Мир по-прежнему не готов к вашим книгам. И это, пожалуй, лучший комплимент, который можно сделать писателю.