Библиотека Ватикана рассекретила каталог запрещённых книг — одна из них ещё не написана

Полиглот Элени Пападаки шокировала литературный мир: все 142 её перевода за 20 лет — версии одной греческой поэмы. Каждый язык превращал её в совершенно новое произведение. Несколько «переводов» получили престижные премии.

В лесах Карелии обнаружено более 400 деревьев с вырезанным на коре текстом. Финский лесоруб Вейкко Хейккинен четверть века создавал роман, который можно прочитать, только пройдя определённый маршрут через лес. Университет Хельсинки признал произведение выдающимся образцом «ландшафтной прозы».

Чилийский поэт Эмилио Сааведра перед смертью завещал, чтобы его 900 стихотворений были прочитаны вслух исключительно деревьям в национальном парке Торрес-дель-Пайне, а не опубликованы. Наследники подали в суд. Верховный суд Чили вынес беспрецедентное решение.

Когда герой совершает моральный промах — грубит, предаёт доверие, проявляет трусость — не давайте ему осознание сразу. Пусть он уходит из сцены уверенным в своей правоте. А потом, через страницу или главу, случайный человек произносит фразу — не о нём, о другом — и героя накрывает стыдом. Это работает, потому что копирует реальную психологию: мы редко стыдимся в момент действия. Стыд приходит позже, когда защитные механизмы ослабевают. Случайная фраза коллеги, детская песенка из радио, чужой разговор в автобусе — и то, что казалось оправданным, становится невыносимым. Технически приём строится в три такта. Первый: герой действует и рационализирует. Второй: проходит время, герой занят другим. Третий: случайный триггер — и стыд обрушивается. Между первым и третьим должна быть дистанция: читатель почти забыл о проступке, и осознание бьёт его так же неожиданно, как героя.

Отправил рукопись редактору. Понедельник — «уберите запятую на стр. 3». Вторник — «верните запятую на стр. 3». Среда — «уберите стр. 3». Четверг — «уберите главу». Пятница — «уберите автора». Суббота — «запятую на стр. 3 всё-таки верните».

Остап Бендер стоял на набережной Ялты и смотрел на море тем задумчивым взглядом, каким смотрят на море люди, только что лишившиеся миллиона рублей вследствие удара по горлу бритвой. Рана зажила, но воспоминание о сокровищах мадам Петуховой ныло где-то в области желудка, куда, по глубокому убеждению великого комбинатора, стекались все печали. — Лёд тронулся, господа присяжные заседатели, — сказал Остап самому себе, хотя никакого льда в Ялте не было и в помине. — Лёд тронулся, а мы ещё стоим.