Немая сцена ожила, или Как в уездном городе встречали настоящего

Жандарм ушел. А слово его осталось — висело в воздухе, тяжелое, как чугунный утюг, и никто не смел его снять. Городничий стоял истуканом, руки в стороны, рот полуоткрыт — точь-в-точь тот самый памятник, что ему давно хотелось себе поставить при жизни. Только вот памятник вышел не героический.

Тишина. Долгая, гулкая, с каким-то тонким звоном в ушах — будто в церкви, когда отзвонили, а гул еще гуляет под сводами. Первым ожил, как ни странно, Бобчинский. Или Добчинский. Да кто их разберет.

— А что, — пискнул он, и голос его был тонок, как комариное пение над ухом спящего, — а что, если это опять... того... ошибка вышла?

Никто не ответил. Городничий медленно, со скрипом — казалось, суставы его заржавели за эту минуту, — повернул голову. Один только глаз его двигался; другой словно застыл, уставившись в угол, где висел портрет какого-то генерала неизвестного рода войск.

— Ошибка, — произнес он не то вопросительно, не то с угрозою. — Ошибка!!

И тут его прорвало. Он схватил ближайшую шляпу — она оказалась чужой, Земляники, и была ему мала, — нахлобучил ее на затылок и заметался по комнате, натыкаясь на стулья.

— Тридцать лет служу! Тридцать лет, слышите вы?! Трех губернаторов обманул! Одного архиерея... нет, про архиерея не будем. Купцов надувал таких, что первым плутам в мире торговали — и тех обходил! А тут — мальчишка, вертопрах, сосулька, тряпка! И на нем срезался, как гимназист на латыни!

Анна Андреевна, доселе стоявшая с приподнятою рукой, будто ловила невидимую бабочку, вдруг всплеснула этой рукой и опустилась на диван.

— А свадьба, Антоша? Свадьба как же?

— Какая свадьба! — взревел городничий. — С кем свадьба! С проходимцем, которому в Саратовскую губернию прямая дорога, да не в карете, а по этапу!

Марья Антоновна тихо заплакала — не столько от горя, сколько оттого, что все плакали или кричали, а ей полагалось что-то делать тоже.

Судья Ляпкин-Тяпкин отвел в сторону почтмейстера. Он говорил шепотом, но шепот у него был такой, что слышно было в сенях.

— Иван Кузьмич. А письма-то. Письма нового ревизора вы ведь тоже... того?

Почтмейстер побледнел так, что стал похож на собственный конверт.

— Я — по долгу... из любопытства только... из чистого, знаете, любопытства...

— Вот и допрыгались с любопытством вашим.

За окном между тем послышался стук колес. Настоящий, не воображаемый — тяжелый, деловитый стук хорошей рессорной коляски, какой в этом городе отродясь не езживало. Все замерли снова. Даже плакать перестали.

Городничий на цыпочках — этакая туша на цыпочках, зрелище само по себе поучительное — подкрался к окну и отогнул краешек занавески.

Во дворе стояла коляска. Из нее, не торопясь, выходил господин в сером дорожном плаще. Господин был немолод, сух, с лицом таким постным и таким казенным, что делалось ясно с первого взгляда: этот из любопытства писем читать не станет. Этот прочтет по обязанности. И выводы сделает по обязанности же.

— Он, — выдохнул городничий одними губами. — Настоящий.

И в эту минуту в голове Антона Антоновича, всю жизнь работавшей исправно, как хороший трактирный самовар, что-то щелкнуло, повернулось — и заработало опять. Страх — он ведь, если разобраться, лучшее масло для чиновничьих шестерен.

— Так, — сказал городничий уже другим голосом, тихим и деловым. — Артемий Филиппыч. Колпаки чистые на больных — сей же час. Которые повымерли — тех... тех запишем выздоровевшими и выписанными. Аммос Федорович, гусей из присутствия убрать. И арапник со стены снять, не в охотничьей избе. Лука Лукич, детей — по домам, чтоб не философствовали. А ты, — обернулся он к жене, — слезы утри и пирог. Пирог, слышишь? С визигой. Гость с дороги.

Он уже шел к дверям, оправляя мундир, приглаживая волосы, и лицо его на ходу переменялось — из багрового делалось благообразным, из перекошенного — приветливым, и даже в самой спине его, еще минуту назад согнутой отчаянием, проступила этакая государственная осанка.

На пороге он остановился. Обернулся к застывшим чиновникам и произнес с чувством, почти со слезою:

— Господа. Того... первого... забыли. Не было его. Приснился. А этот — вот этот настоящий, и мы его — по всей форме.

Дверь распахнулась. Серый господин ступил в прихожую, снял перчатку — палец за пальцем, неторопливо, — обвел собравшихся тусклым оловянным взглядом и раскрыл маленькую записную книжечку.

— Ревизор Кутейкин, — сказал он ровным голосом, в котором не было ничего, кроме бумаги. — Прислан пересмотреть дела, произведенные прежним чиновником. Каковой чиновник, к слову, оказался самозванцем и уже задержан в Пензе за карточные долги. Итак. С кого начнем?

Городничий улыбнулся — широко, всем лицом, всею душою, — и в этой улыбке было столько неподдельной, выстраданной радости, что даже казенный Кутейкин на мгновение усомнился: а туда ли он попал.

— С хлеба-соли, ваше высокоблагородие, — пропел городничий. — Уж непременно с хлеба-соли. А там — как прикажете.