Лицо, или Как я собой за колбасу расплатился

Оплату лицом, братцы мои, выдумали люди без стыда. Человек с совестью такого не удумает — чтоб ты в магазине глядел в стеклышко, а стеклышко глядело в тебя, и оба вы промеж собой решали: ты это или не ты.

А присоветовал мне это дело зять. Родион. Человек он современный, весь, можно сказать, в проводах и в приложениях, и на все у него один-единственный довод: «Пап, это же удобно».

— Смотри, — говорит, — карточку доставать не надо. Кошелек дома забыл — плати лицом. Наклонился к терминалу — и готово. Прогресс.

Слово «прогресс» меня и подкосило. Я к прогрессу слаб. Другой к рюмке, а я — вот к этому.

Повел он меня в универсам «Колосок», что через дорогу. Стоит там у выхода железный столбик со стеклянным глазом, и написано культурно: «Гляди-Плати». Родион тычет в экран, вводит какие-то мои цифры и говорит:

— Теперь, пап, сделай лицо. Спокойное, обычное. Как ты есть.

А я, братцы, как услыхал, что меня снимать будут, — так во мне вся гордость и поднялась. Как я тебе, думаю, буду простое лицо делать, когда меня государство в машину заносит? Навечно? Я приосанился. Брови вскинул. Щеки надул для солидности. Подбородок вперед — вроде как на портрете у важного человека. Щелк.

— Ну и рожа у тебя вышла, пап, — сказал зять и засмеялся. — Ладно, сойдет.

Сошло. И зажил я с того дня по-новому.

Первый раз пошел — как на праздник. Взял колбасы «Докторской» за триста сорок, кефиру, батон. Подхожу к глазу. И тут во мне будто механизм какой сработал: сам не знаю как, а лицо мое опять в ту самую позу и встало. Брови кверху, щеки шаром, подбородок в потолок.

Пиликнуло. «Оплачено».

Господи, до чего ж я собой возгордился. Иду через весь «Колосок», а сам думаю: вот идет человек, который заплатил лицом. Не рукой, не бумажкой — лицом. Собственным. Другие роются в карманах, как куры в навозе, а я — глянул, и все.

А на другой день и началось.

Пришел я за тем же кефиром. Встал у глаза. И стою просто, по-человечески — устал, о своем думаю, лицо обыкновенное. Глаз мигает красным. «Лицо не распознано». Я еще раз. «Не распознано». Батюшки, думаю, что ж такое, я ж это я, вот он я весь, целиком.

А за спиной уже дышат. Очередь. Женщина с тележкой, парень с корзинкой, старушка одна.

И тут меня осенило. Машина-то запомнила меня не такого, какой я есть, а такого, каким я перед ней выставлялся. С надутыми щеками. С бровями. Она, дура железная, другого меня и знать не знает.

Делать нечего. Надулся я. При всем народе. Брови задрал, щеки распустил, подбородок в лампочку. Стою — как индюк перед свадьбой.

Пиликнуло. «Оплачено».

Очередь — в хохот. Парень аж корзинку поставил.

— Дед, — говорит, — ты чего кривляешься?

— Я, — отвечаю с достоинством, — не кривляюсь. Я плачу. По прогрессу.

А какое ж тут достоинство, братцы, когда ты в универсаме перед кефиром рожи корчишь, а вокруг люди со смеху за полки держатся.

И так пошло каждый раз. Иду за хлебом — а сам еще от дверей начинаю тренироваться, лицо разминаю, чтоб к глазу подойти во всей красе. Соседка встретила: «Иван Кузьмич, вы что это губами шевелите, никак сердитесь?» А я не сержусь. Я репетирую.

Супруга смотреть на это перестала. «Ты, — говорит, — в магазин теперь как на сцену собираешься. Купи ты уже кошелек, срамник».

А гордость не пускает. Как это — назад отступать? Люди же засмеют: то лицом платил, гордился, а то опять к бумажке пополз.

Кончилось же все, братцы, вот чем.

Пришел раз в «Колосок», а у глаза стоит сосед мой, Тюрин, из четвертой квартиры. Толстый, важный, сам по себе на индюка похож без всякой машины. Стоит, тоже надулся, платит. И — пиликнуло. «Оплачено». Только глядь на экран — а там моя фамилия. И с моего счета триста рублей — фьють.

Вот тебе и лицо. Он рожу скорчил — точь-в-точь мою, гордую, — а машина и обозналась. Ей-то, дуре, все едино: надул щеки, задрал брови — стало быть, Иван Кузьмич, плати за него.

Побежал я к Родиону. Отпиши, кричу, меня от этого глаза, разведи нас с ним по-хорошему!

— Легко, пап, — говорит. — Только для отмены надо еще раз в камеру глянуть. Лицом подтвердить, что это ты отменяешь.

Вот и вся культура. Чтоб доказать машине, что я — это я, я должен ей опять скорчить ту рожу, которая уже и не я, а Тюрин.

Ноне ношу кошелек. Как темнота. Как дед мой носил. Достаю бумажку, отдаю кассирше Люде — живой, теплой, — и она мне сдачу считает, и никуда я лицом не свечу.

А гордость свою, братцы, я теперь при себе держу. И правильно. Потому что стоит ее один раз в стеклянный глаз показать — так за нее после всякий встречный расплатится. Только не ты.