Куар, или Как я перед свояченицей в современные люди выбился

Пригласить женщину в кофейню — дело, я вам скажу, ответственное. Тут одной храбростью не обойдешься. Тут нужен капитал и, главное, вид. Чтоб сидел человек и не ерзал.

Я ерзал.

Свояченица моя, Тамара Ильинична, дама строгая, при бусах, и всю жизнь глядит на меня так, будто я ей три рубля должен еще с восьмидесятого года. И не отдам. И она это знает.

Вот я и решил: приглашу-ка ее в новое место. На углу открылось — «Гренки и Флэт», не то кофейня, не то, простите, недоразумение. Фикус в кадке, музыка играет без слов, а на стенах лампочки в банках. За что деньги берут — за банки, что ли.

Сели.

Подходит официант. Молодой, борода лопаткой, фартук до пола, будто кузнец, а не по кофейной части. «Здравствуйте, — говорит, — меню у нас по куару, наклеечка на столе».

Я, братцы мои, виду не подал. Кивнул этак значительно — мол, знаем, проходили. А сам кошусь на стол. Лежит на нем квадратик. Черненький, в крапинку, вроде как кроссворд, только без клеток и без смысла. И надпись: «Наведите камеру».

Навел.

Телефон у меня внучкин, старый, ему велено списаться, а он все живет. Держу я его над квадратиком, как утюг, и жду. А он думает. Долго думает. Тамара Ильинична губы поджала и в окно смотрит, на самокаты. А там один парень едет и в трубку кричит, будто его режут.

— Сергей Петрович, — говорит она наконец, ласково так, с ядом. — Вы бы хоть очки надели.

Очки я, как назло, дома оставил. Специально, чтоб моложе выглядеть. Домаялся.

Тычу пальцем в экран наугад. Вылезла картинка: чашечки, циферки. «Флэт уайт — двести восемьдесят». Ну, думаю, флэт так флэт, раз заведение так называется, стало быть, фирменное. Тыкаю. А телефон опять задумался, крутит колесико. Я и тыкни еще разок. И еще. Для верности.

Потом что-то пикнуло. Отлегло.

Сижу барином. Руки на скатерть положил, часы выпростал — часы у меня хорошие, отцовские, идут минута в минуту, если потрясти. Рассказываю Тамаре Ильиничне про то, что нынче, дескать, все через телефон, прогресс, и человеку без телефона теперь как без паспорта. Она слушает. Даже, вижу, оттаяла малость. Уважение, значит, проступило сквозь бусы.

И тут понесли.

Несет кузнец на подносе чашки. Одну ставит. Другую. Третью. Я думаю — это он и на соседний столик заодно. Нет. Все мне. Четвертая. Пятая. Стол уж белый от чашек, будто голубей насыпали.

— Ваши шесть флэт уайтов, — говорит. — Приятного.

Шесть.

Тишина настала такая, что слышно было, как в кадке фикус растет. Тамара Ильинична медленно повернула ко мне лицо. И в лице этом читалось все мое будущее. Небогатое.

Что делать? Отступать поздно. Признаться — значит, при даме, при бороде, при всем честном фикусе объявить себя дураком, который тыкал в кнопку шесть раз, как дятел. Нет уж. Гордость, она денег дороже. Хотя денег было тоже жалко — тысяча шестьсот восемьдесят, я после в чеке сосчитал, руки тряслись.

И я, братцы, выпрямился.

— А это, — говорю, — Тамара Ильинична, я гостей поджидаю. Товарищей. Сейчас подойдут. У нас, знаете, встреча.

— Какие товарищи, Сережа, — говорит она тихо. — Вы ж один как перст. У вас и товарищей-то — я да сосед ваш, и тот с вами не разговаривает.

Правда. Не разговаривает. С холодильника еще.

Сижу я над шестью чашками, пью одну за другой, чтоб добро не пропадало. Кофе горький, дорогой, а на вкус — вода водой, только сердце потом до ночи стучало, будто я не кофе пил, а на поезд бежал. Тамара Ильинична к своему и не притронулась. Встала.

— Спасибо, — говорит, — за культурный вечер. Пойду. У вас гости, я мешать не буду.

И ушла. С бусами. Навсегда, чую, ушла — теперь родне будет рассказывать про шесть чашек до самой Пасхи.

А вот тут и главное. Сижу я, допиваю пятую, и вижу — за соседний столик садятся двое. Старичок со старушкой, тихонькие, при авоське. И тот же кузнец несет им не квадратик, не куар этот проклятый, а меню. Бумажное. Толстое. С картинками. Кладет бережно и говорит: «Вам, — говорит, — как удобнее».

Меня будто кипятком.

— Позвольте, — кричу через весь зал. — А мне что ж такого не дали? Бумажного?

Официант обернулся. Поглядел на меня уважительно, с сочувствием даже.

— Так вы ж, — говорит, — при телефоне сидели. Такой современный. Я и подумал — зачем человеку бумага. Обидится еще.

Вот вам и весь прогресс, братцы мои. Хотел я показаться современным — и показался. До того современным, что бумажки пожалели. По моей же гордости меня и обошли.

Сижу. Шестая чашка стынет. А я ее пью. Чтоб не сказали, будто я чем-то тут недоволен.