Кто просит на тот берег

На Двине паромщик — не профессия. Это диагноз, как батька мой говорил. Тридцать лет он паром гонял через реку у Полоцка, и я после него. Трос натянут с берега на берег, паром на нем — как бусина на нитке; тянешь ворот, скрипит железо, и ползешь себе поперек течения. Днем — колхозники, велосипеды, бидоны с молоком. А ночью — редко кто. Ночью я один да кот Мурза, черный, одноухий, спит в будке на телогрейке.

Река у нас широкая, тихая. Туман с нее встает к полуночи — не поднимается, а именно встает, стеной, будто кто простыню повесил от берега до берега. В тумане бакены светят красным и зеленым, тускло, как угли. Я эти огни знаю наизусть. По ним и живу.

Люблю цикорий с молоком — чай меня будит слишком, а цикорий греет и спать не гонит. Драники холодные с собой беру, жена заворачивает в газету. Софийский собор с моего берега виден днем — белый, на горе; ночью только черный горб. И тишина. Полоцк — город старый, тысяча лет ему, он шуметь давно разучился.

Кассетник у меня в будке, батин еще. Одна кассета, заигранная до шипа, — Бутусов. Я под него ворот кручу, ночью хорошо идет:

«И Андрей доставал из воды пескарей,
А Спаситель — погибших людей…»

Батя, когда эту песню слушал, всегда крестился. Я не крестился. Пока.

Потому что доставать из воды начал я.

Первую вытащил в сентябре — зацепилась за трос ниже переправы. Женщина. Молодая. На шее — темная полоса, а под подбородком затянут платок, туго, узлом набок. Я платки эти потом во сне видел. Милиция приехала из Витебска, ходила, курила, писала. Сказали — не первая. Сказали — по всей области так: садится баба на трассе к кому-то в машину или на мотоцикл — и через неделю ее из речки или из канавы достают. С платком.

В ту ночь туман встал раньше обычного. Густой — руку вытянешь, пальцев не видать. Я уж думал будку запирать, как с того берега мигнул свет. Фара. Мотоцикл.

— Э-эй! Перевози! — крикнули из тумана. Голос молодой, веселый. — Добры вечар, паромщик! Не спишь?

Я взялся за ворот. Скрип, скрип — пополз паром на тот берег. Мурза в будке вдруг проснулся, выгнулся и зашипел в темноту. Он на людей отродясь не шипел.

Причалил. В свете бакена — мотоцикл с коляской, а у мотоцикла — он. Обычный. Улыбчивый. В руках держит бабу — обмякшую, голова на грудь, ноги волочатся.

— Уснула, дуреха, — смеется. — Выпили на свадьбе, вот и развезло. Домой везу, на тот берег. Пособи закатить.

Я стоял и смотрел на ее шею. На теплом ветру платок на ней шевельнулся — цветастый, ситцевый, затянутый узлом набок.

Точно таким же узлом.

— Она дышит? — спросил я. Тихо.

Он перестал улыбаться. Медленно так перестал — будто кто-то стер улыбку тряпкой. И посмотрел на меня уже иначе. Как смотрят, прикидывая: свидетель или нет.

— А тебе что за дело, старик, — сказал он ровно. — Твое дело — трос крутить. Крути.

Мурза заорал в будке дурным голосом. Кассетник — я и забыл, что он играет — как раз дошел до конца пленки, и Бутусов пропел, прежде чем щелкнуть:

«…никакого секрета здесь нет».

Я не стал закатывать мотоцикл. Я отпустил ворот и оттолкнулся багром от берега — со всей силы, какая в стариковских руках нашлась. Паром пошел назад, на мой берег, в туман. Трос заскрипел, натянулся.

— Стой! — заорал он. — Стой, гад, вернись!

Фара запрыгала по воде — он вел мотоцикл вдоль кромки, по колено в реке, не отставая. Туман глотал его и снова выплевывал. А я крутил, крутил ворот, и цикорий стыл в кружке, и Мурза жался к моим сапогам.

На середине реки паром вдруг дернуло. Что-то легло на трос там, позади, у того берега, — я почувствовал, как натяжение изменилось. Будто кто ухватился за железо и полез. По тросу. Ко мне. Через воду.

Я не оборачивался. Отец учил: на Двине ночью не оборачивайся, что бы ни звало.

Причалил. Забежал в будку, запер щеколду, погасил свет. Сидел в темноте, обняв кота, до самого рассвета, и слушал, как под окном будки — на моем берегу, куда мотоциклу не доехать, — кто-то тихо, терпеливо ходит по гальке. Взад-вперед. И иногда трогает дверь.

А под утро, когда туман сел обратно в реку, я вышел. Никого. Только на мокром песке у порога — след. Один. Мужской ботинок, городской, не для нашего берега.

И рядом, на траве, — цветастый ситцевый платок. Развязанный.

Я его не трогал. Сжег вместе с сухими бакенами по осени. А паром с тех пор после полуночи не гоняю. Кричи не кричи с того берега — не перевезу.

Пускай их Спаситель перевозит. Он, говорят, по воде умеет.