Тот, кто выходит к электричкам

Осенью шпалы пахнут сильнее всего. Креозотом — черным, аптечно-сладким. Кто на железке не работал, тот морщится. А я этот запах люблю больше, чем запах хлеба. Двадцать два года хожу по путям, и осень для меня — это не листья и не дождь. Это когда пропитка на шпалах отходит от холода и стелется вдоль насыпи низко, как туман.

Я путевой обходчик. Ночная смена — моя. Участок от разъезда до платформы, где останавливается последняя электричка на Шахты, и обратно. Восемь километров туда, восемь назад, с фонарем «летучая мышь» и молотком на длинной ручке — простукивать стыки. Звенит стык — цел. Глухо отзывается — трещина. Все просто. Рельсы честнее людей: они хоть говорят, когда с ними беда.

По бокам путей — лесополоса. Акация, клен, терновник в три ряда, сажали еще при Хрущеве, чтоб снег не наметало. Днем — обычные кусты. А ночью лесополоса дышит. Ветром пройдет по верхушкам — будто кто вздохнул. Я привык. Почти.

Термос со мной всегда, чай крепкий, сахар вприкуску — так батя пил, и я так. «Приму» курю, хоть врач ругается. Транзистор в кармане ватника, на батарейках, ловит одну станцию из Ростова, и то с хрипом. В ту ночь сквозь хрип пробился Шевчук:

«Что такое осень — это небо,
Плачущее небо под ногами…»

Вот, думаю, в точку. Небо и вправду под ногами — в лужах между шпал, черное, с ломаными звездами.

Мужика этого я приметил еще летом.

Он всегда стоял у последнего вагона. Обычный с виду: очки, портфель, плащ, вид усталого командированного. К нему тянулись — он умел заговорить. Подсядет к одинокой бабе на лавку, к пацану, что домой в поселок едет, — и вот они уже идут вдвоем. В сторону лесополосы. Там же тропа, срезать до улиц. Все так ходят.

Я думал — знакомых встречает. Мало ли.

Потом стали пропадать. Сперва тихо: ну, ушла из дома, ну, загуляла. Осенью нашли первую — в лесополосе, у сто седьмого километра. Милиция ходила цепью, с собаками, месили сапогами палую листву. Меня расспрашивали: видал кого? Я мялся. Что я видал — очки да портфель? Смех.

А их все находили. В той самой полосе, где я хожу каждую ночь. Между моих рельсов и моих кустов. И я понял, что дышит она не ветром.

Той ночью я простукивал стык у сто седьмого. Луна. Тихо — даже транзистор я приглушил. И услышал: с той стороны насыпи, в кустах, кто-то стоит. Не идет — стоит и смотрит на мой фонарь.

Я поднял «летучую мышь» повыше.

Он.

Очки поймали свет — два белых кружка вместо глаз. Портфель в руке. Плащ. И улыбается — тихо, будто мы старые знакомые и он рад встрече.

— Поздно ходишь, — говорит. — Один?

Голос ласковый. Так с детьми говорят и с собаками, которых хотят подманить.

Молоток у меня в руке. Тяжелый, на длинной ручке. Я его перехватил.

— Работа, — говорю. И сам слышу, как хрипло.

Он шагнул из кустов на насыпь. Медленно. Щебенка захрустела под его ботинками — хорошие ботинки, городские, не для лесополосы.

— Хорошо тебе, — сказал он. — Ходишь тут каждую ночь, все видишь. Все-все. — Еще шаг. — Много видел, обходчик?

Транзистор в кармане захрипел, поймал станцию:

«Осень, в небе жгут корабли,
Осень, мне бы прочь от земли…»

И тут вдалеке загудело. Рельс подо мной запел — тонко, как комар. Электричка. Последняя, на Шахты, шла по расписанию, и я знал этот путь наизусть: сейчас из-за поворота ударит прожектор.

Он тоже услышал. Замер.

Прожектор вылетел из-за акаций — белый, слепящий, залил всю насыпь. Я зажмурился на секунду. А когда открыл глаза — на щебенке никого. Только качались ветки терновника, будто кто-то нырнул в них с разбегу.

Электричка прогрохотала мимо, обдав меня теплым железным ветром, и ушла, унося три желтых окна и чей-то силуэт за стеклом. Одинокий силуэт. Женский.

Я стоял с молотком, пока не перестали дрожать руки. Потом простучал стык. Звенит — цел.

До конца смены я не выключал транзистор. Пусть хрипит. Пусть Шевчук поет. Лишь бы не слышать, как дышит лесополоса.

А наутро я подал заявление — перевестись на дневную. Начальник посмеялся: чего это ты, Петрович, двадцать лет по ночам, а тут забоялся?

Забоялся, говорю. Есть кого.

Он ведь спросил — много ли я видел.

Значит, теперь он видел меня.