Буква К, или Как я в поликлинике своей очереди сторожил

Вот говорят: медицина у нас теперь культурная, электронная — нажал кнопочку, взял талончик и сиди, гражданин, дожидайся своей буквы. Врут, братцы мои.

Я через эту самую букву два с половиной часа под табло просидел, как верный пес под забором. И вышел из поликлиники хоть без болезни, да без справки. А главное — без гордости. Ту вовсе там оставил, под номером четырнадцатым.

А дело такое. Понадобилась мне справка. Пустяковая, для бассейна — что я, значит, кожей и прочим здоров и людей в воде не заражу. Прихожу. А в вестибюле — новшество. Стоит железный ящик, экран во всю морду, и мигает.

Терминал.

Раньше как было? Стояла тетя Валя в окошке регистратуры, злая, как оса в конце августа, но живая. Сунешь ей полис — она карту твою из шкафа выудит, ниточку послюнявит, талончик выпишет. Тридцать лет тетя Валя сидела. А теперь заместо тети Вали — вот это. И бумажка сбоку: «Уважаемые посетители! Возьмите электронный талон».

Ну, я человек не гордый, культуру уважаю. Подхожу.

А экран мне и выкатывает вопросы, да столько, будто на паспорт сдаю. «Выберите услугу»: запись к врачу, вызов на дом, дежурный терапевт, диспансеризация, прочие вопросы, платные услуги. Шесть штук, и все, доложу я вам, на одно лицо. Стою, читаю. Сзади дышат.

«Гражданин, вы кнопки жать будете или так, любоваться?»

Это за мной уже мужчина в кепке образовался. Я заторопился. А когда я тороплюсь, я, братцы, слепой делаюсь и глухой. Ткнул пальцем — куда попало, лишь бы от мужчины отвязаться. Ящик подумал, погудел и выплюнул мне бумажку.

Буква «К». Номер 014.

Четырнадцатый! У меня аж в груди потеплело. Это ж, считай, четвертым буду от начала мира. Я эту бумажку в кулаке зажал, будто лотерейный билет, и пошел садиться. Гордый. Сел под табло — большое, красное, циферки на нем скачут — и стал ждать свою букву. С достоинством.

Табло тем временем живет своей жизнью. «А015 — кабинет 3». «Б008 — кабинет 12». «Д002 — кабинет 7». Буквы всякие бегают, народ подхватывается, идет. А моей, «К», нету и нету.

Сижу.

Минут через сорок закрадывается во мне мыслишка нехорошая — а не забыли ли про меня? Но я ее отогнал. Как это забыли, когда у меня номер четырнадцатый? Такими номерами не бросаются. Это ж почти начальство.

Сидит рядом старушка, вяжет. Пришла позже меня — я приметил. И вдруг табло ей: «Е003». Она клубочек в сумку, спицы туда же, и упорхнула к врачу. А я сижу. С буквой «К». Как приклеенный.

И тут во мне взыграло. Несправедливость, братцы, она хуже сквозняка — так и продувает. Пришла позже, ушла раньше! Где ж это видано? Я на табло гляжу с укором, будто оно мне лично должно.

Прошел, доложу вам, час. Потом полтора. Потом я счет потерял — да и кто их, эти минуты, в поликлинике считает. Штаны к стулу приросли. Народ вокруг сменился весь, дважды. Только я один, как маяк, свечу под своей буквой.

Наконец не выдержал. Поднялся, кости хрустнули, и пошел к живому окошку — оно все-таки уцелело, в уголке. Сидит там барышня молоденькая, в наушнике.

— Барышня, — говорю с надрывом, — я тут с утра. У меня номер четырнадцатый, буква «К». Обошли меня. Всех вызвали, а я сижу. Справедливость где?

Барышня бумажку мою взяла, поглядела. И так, знаете, губы поджала — жалостливо.

— Мужчина, — говорит, — так это ж «К». Касса. Платные услуги. Вы на оплату записались.

— На какую, — говорю, — оплату? Мне справку. Бесплатно. По полису.

— А по полису — это «А». Терапевт. А вы «К» нажали.

Стою. Осмысляю. Значит, я два с половиной часа с гордостью сторожил свою очередь — деньги в кассу отдать. Право свое, кровное, законное — заплатить. А те, что мимо меня порхали, старушки со спицами, — те по букве «А» шли, задаром, и оттого проворные такие.

— Так возьмите, — говорю, убитый, — мне «А». Терапевта.

— А касса закрылась, — отвечает барышня и в наушник свой: «да-да, я слушаю». — И терапевт до завтра все. Обеденный перерыв. Приходите с утра пораньше.

Вышел я на улицу. Сел на лавочку. Достал из кулака свою бумажку — уже мятую, влажную, будто и она наревелась. Буква «К», номер 014.

И такая, братцы мои, во мне обида, но не на барышню и не на ящик железный. На себя. Ведь я эти два часа не просто сидел — я гордился. Я себя четвертым от начала мира числил, начальством себя воображал. А начальством-то я был, выходит, над одним человеком. Над собой. И того начальника обжулил.

Назавтра-то я пришел. С утра, к самому открытию. И первым делом — к тете Вале в память поклонился. Нет тети Вали. Ящик стоит.

Я на него и жать не стал. Постоял, подышал, да и пошел прямиком к живой барышне в уголок. Без всякой буквы.

Потому как буква, братцы мои, она молчит. А человек хоть и злая оса — а живая.