Жасминовый вечер

Творческое продолжение классики

Это художественная фантазия на тему произведения «Темные аллеи» автора Иван Алексеевич Бунин. Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?

Оригинальный отрывок

«Кругом шиповник алый цвел, стояли темных лип аллеи...» — вот он и до сих пор не забыл этих стихов. И темных аллей не забыл, и того, как шли они по ним в тот далекий, невозвратимый июль, и как молода, нежна, ужасна была любовь. Все проходит. Все забывается. Нет, не все забывается.

— Иван Алексеевич Бунин, «Темные аллеи»

Продолжение

В конце сентября, когда с реки уже тянуло той ранней, пробирающей до костей сыростью, он сошел с поезда на маленькой станции, которой не видел тридцать лет.

Все было чужое. Низкое осеннее небо, запах мокрой угольной гари, галки на голых березах. И все — до боли, до внезапного спазма где-то под горлом — свое.

Она стояла у буфета.

Он узнал ее не сразу — да и как узнать: от той девятнадцатилетней, в белом, с жасминовой веткой за поясом, не осталось почти ничего. Располневшая, в сером дорожном пальто, с тем устало-внимательным лицом, какое бывает у женщин, много лет проживших в провинции и переставших ждать. Но руки. Руки он узнал бы из тысячи, из сотни тысяч — маленькие, с коротко стриженными ногтями, с голубоватой жилкой у запястья.

— Наденька, — сказал он.

Она обернулась.

И что-то в ее лице сделалось, дрогнуло, поплыло — будто по стоячей осенней воде прошла рябь и тут же улеглась.

— Виктор Алексеич, — проговорила она ровно, слишком ровно. — Какими судьбами.

Они сели в станционном буфете, у окна, за которым медленно смеркалось. Половой принес самовар. Она разливала — и руки ее чуть-чуть дрожали, он видел, он все видел, — и говорила обыкновенные, пустые, страшные в своей обыкновенности слова. Что живет тут неподалеку. Что муж — землемер, служил, умер в двадцать первом, от тифа. Что сыну двадцать восемь и он теперь где-то под Харьковом. Что осень в этом году ранняя.

— Ранняя осень, — повторил он тупо, глядя на ее руки.

А за окном и впрямь стояла осень — та самая, бунинская, пронзительная до немоты: багряный, уже тронутый тленом сад, паутина, летящая в низком красном солнце, тонкий, едва слышный, но от того еще более щемящий запах палого листа. И сквозь все это — он мог бы поклясться — откуда-то, из глубины тридцати лет, тянуло жасмином.

Жасмином.

Тем самым. Из того июля. Когда он, двадцатитрехлетний, в белом кителе, глупый, счастливый, целовал ее в темной аллее старого парка, и она смеялась, и отталкивала, и не отталкивала, и ветка жасмина дрожала и роняла на них холодные лепестки. А потом он уехал. В Петербург, в полк, в карьеру, в жизнь. Писал. Потом реже. Потом — как это бывает — совсем перестал. Женился. Овдовел. Воевал не на той стороне, бежал, вернулся, служил новым, — жизнь перемолола его, как мельница перемалывает зерно, и выплюнула теперь, седого, на этой забытой станции.

— Отчего вы тогда не написали? — спросила она вдруг.

Тихо спросила. Не глядя. Помешивая ложечкой в стакане — хотя там нечего было мешать, он заметил, она не положила сахару.

Он молчал.

— Я ждала, — сказала она так же тихо. — Год. Нет, больше. Я каждое утро ходила на почту. Представляете? Каждое утро. Начальник почты, старик Селиванов, он уже привык и качал головой издали — нет, мол, нету. А я все ходила. А потом перестала.

— Наденька.

— Не надо, — сказала она. — Не надо, Виктор Алексеич. Это ведь все давно. Это ведь все — как чужое. Как в книжке прочитанное.

Но руки ее дрожали.

И он понял — с той беспощадной, поздней, никому уже не нужной ясностью, какая приходит к человеку только под старость, — что вся его жизнь, весь этот огромный, шумный, набитый людьми и событиями роман в тридцать лет, с полком, с орденами, с женой, с войнами и бегством, — все это было не то. Все это было мимо. А настоящее, единственное, то, ради чего, может быть, он и был рожден на свет, — осталось там, в темной аллее, под роняющей лепестки веткой, и он прошел мимо, не оглянувшись, посчитав мелочью, эпизодом, строчкой.

— Мне пора, — сказала она и встала.

— Куда же вы. Темнеет.

— Оттого и пора.

Она застегнула серое пальто — пуговицы были не все, он заметил, одна висела на нитке, — и протянула ему руку. Маленькую. С голубоватой жилкой.

Он поднес ее к губам. И под кожей, под тонкой увядшей кожей, он вдруг ясно, явственно, до головокружения услышал, почуял — жасмин.

— Прощайте, Виктор Алексеич.

Она вышла. В дверях на миг обернулась — и в этом последнем, быстром, через плечо взгляде было все: и июль, и аллея, и почта, и Селиванов, качающий головой, и тридцать прожитых врозь, впустую, зим.

Потом дверь закрылась.

Он еще долго сидел у остывающего самовара. За окном совсем стемнело, и в черном стекле он видел только свое лицо — чужое, старое, с мокрыми почему-то глазами. Половой гремел посудой. Где-то далеко, за рекой, протяжно, тоскливо прогудел встречный поезд.

А жасмином больше не пахло.

Пахло осенью, угольной гарью и тленом палого листа — тем, чем и должно было пахнуть. Тем, чем пахнет конец.

1x
Загрузка комментариев...
Loading related items...

"Слово за словом за словом — это сила." — Маргарет Этвуд