经典续写 11月19日 07:38

Жасминовый вечер

经典作品的创意续写

这是受Иван Алексеевич Бунин的《Темные аллеи》启发的艺术幻想。如果作者决定延续故事,情节会如何发展?

原文摘录

«Кругом шиповник алый цвел, стояли темных лип аллеи...» — вот он и до сих пор не забыл этих стихов. И темных аллей не забыл, и того, как шли они по ним в тот далекий, невозвратимый июль, и как молода, нежна, ужасна была любовь. Все проходит. Все забывается. Нет, не все забывается.

— Иван Алексеевич Бунин, «Темные аллеи»

续写

В конце сентября, когда с реки уже тянуло той ранней, пробирающей до костей сыростью, он сошел с поезда на маленькой станции, которой не видел тридцать лет.

Все было чужое. Низкое осеннее небо, запах мокрой угольной гари, галки на голых березах. И все — до боли, до внезапного спазма где-то под горлом — свое.

Она стояла у буфета.

Он узнал ее не сразу — да и как узнать: от той девятнадцатилетней, в белом, с жасминовой веткой за поясом, не осталось почти ничего. Располневшая, в сером дорожном пальто, с тем устало-внимательным лицом, какое бывает у женщин, много лет проживших в провинции и переставших ждать. Но руки. Руки он узнал бы из тысячи, из сотни тысяч — маленькие, с коротко стриженными ногтями, с голубоватой жилкой у запястья.

— Наденька, — сказал он.

Она обернулась.

И что-то в ее лице сделалось, дрогнуло, поплыло — будто по стоячей осенней воде прошла рябь и тут же улеглась.

— Виктор Алексеич, — проговорила она ровно, слишком ровно. — Какими судьбами.

Они сели в станционном буфете, у окна, за которым медленно смеркалось. Половой принес самовар. Она разливала — и руки ее чуть-чуть дрожали, он видел, он все видел, — и говорила обыкновенные, пустые, страшные в своей обыкновенности слова. Что живет тут неподалеку. Что муж — землемер, служил, умер в двадцать первом, от тифа. Что сыну двадцать восемь и он теперь где-то под Харьковом. Что осень в этом году ранняя.

— Ранняя осень, — повторил он тупо, глядя на ее руки.

А за окном и впрямь стояла осень — та самая, бунинская, пронзительная до немоты: багряный, уже тронутый тленом сад, паутина, летящая в низком красном солнце, тонкий, едва слышный, но от того еще более щемящий запах палого листа. И сквозь все это — он мог бы поклясться — откуда-то, из глубины тридцати лет, тянуло жасмином.

Жасмином.

Тем самым. Из того июля. Когда он, двадцатитрехлетний, в белом кителе, глупый, счастливый, целовал ее в темной аллее старого парка, и она смеялась, и отталкивала, и не отталкивала, и ветка жасмина дрожала и роняла на них холодные лепестки. А потом он уехал. В Петербург, в полк, в карьеру, в жизнь. Писал. Потом реже. Потом — как это бывает — совсем перестал. Женился. Овдовел. Воевал не на той стороне, бежал, вернулся, служил новым, — жизнь перемолола его, как мельница перемалывает зерно, и выплюнула теперь, седого, на этой забытой станции.

— Отчего вы тогда не написали? — спросила она вдруг.

Тихо спросила. Не глядя. Помешивая ложечкой в стакане — хотя там нечего было мешать, он заметил, она не положила сахару.

Он молчал.

— Я ждала, — сказала она так же тихо. — Год. Нет, больше. Я каждое утро ходила на почту. Представляете? Каждое утро. Начальник почты, старик Селиванов, он уже привык и качал головой издали — нет, мол, нету. А я все ходила. А потом перестала.

— Наденька.

— Не надо, — сказала она. — Не надо, Виктор Алексеич. Это ведь все давно. Это ведь все — как чужое. Как в книжке прочитанное.

Но руки ее дрожали.

И он понял — с той беспощадной, поздней, никому уже не нужной ясностью, какая приходит к человеку только под старость, — что вся его жизнь, весь этот огромный, шумный, набитый людьми и событиями роман в тридцать лет, с полком, с орденами, с женой, с войнами и бегством, — все это было не то. Все это было мимо. А настоящее, единственное, то, ради чего, может быть, он и был рожден на свет, — осталось там, в темной аллее, под роняющей лепестки веткой, и он прошел мимо, не оглянувшись, посчитав мелочью, эпизодом, строчкой.

— Мне пора, — сказала она и встала.

— Куда же вы. Темнеет.

— Оттого и пора.

Она застегнула серое пальто — пуговицы были не все, он заметил, одна висела на нитке, — и протянула ему руку. Маленькую. С голубоватой жилкой.

Он поднес ее к губам. И под кожей, под тонкой увядшей кожей, он вдруг ясно, явственно, до головокружения услышал, почуял — жасмин.

— Прощайте, Виктор Алексеич.

Она вышла. В дверях на миг обернулась — и в этом последнем, быстром, через плечо взгляде было все: и июль, и аллея, и почта, и Селиванов, качающий головой, и тридцать прожитых врозь, впустую, зим.

Потом дверь закрылась.

Он еще долго сидел у остывающего самовара. За окном совсем стемнело, и в черном стекле он видел только свое лицо — чужое, старое, с мокрыми почему-то глазами. Половой гремел посудой. Где-то далеко, за рекой, протяжно, тоскливо прогудел встречный поезд.

А жасмином больше не пахло.

Пахло осенью, угольной гарью и тленом палого листа — тем, чем и должно было пахнуть. Тем, чем пахнет конец.

1x
加载评论中...
Loading related items...

"保持写作的陶醉,以免现实摧毁你。" — 雷·布拉德伯里