Жасминовый вечер
经典作品的创意续写
这是受Иван Алексеевич Бунин的《Темные аллеи》启发的艺术幻想。如果作者决定延续故事,情节会如何发展?
原文摘录
«Кругом шиповник алый цвел, стояли темных лип аллеи...» — вот он и до сих пор не забыл этих стихов. И темных аллей не забыл, и того, как шли они по ним в тот далекий, невозвратимый июль, и как молода, нежна, ужасна была любовь. Все проходит. Все забывается. Нет, не все забывается.
续写
В конце сентября, когда с реки уже тянуло той ранней, пробирающей до костей сыростью, он сошел с поезда на маленькой станции, которой не видел тридцать лет.
Все было чужое. Низкое осеннее небо, запах мокрой угольной гари, галки на голых березах. И все — до боли, до внезапного спазма где-то под горлом — свое.
Она стояла у буфета.
Он узнал ее не сразу — да и как узнать: от той девятнадцатилетней, в белом, с жасминовой веткой за поясом, не осталось почти ничего. Располневшая, в сером дорожном пальто, с тем устало-внимательным лицом, какое бывает у женщин, много лет проживших в провинции и переставших ждать. Но руки. Руки он узнал бы из тысячи, из сотни тысяч — маленькие, с коротко стриженными ногтями, с голубоватой жилкой у запястья.
— Наденька, — сказал он.
Она обернулась.
И что-то в ее лице сделалось, дрогнуло, поплыло — будто по стоячей осенней воде прошла рябь и тут же улеглась.
— Виктор Алексеич, — проговорила она ровно, слишком ровно. — Какими судьбами.
Они сели в станционном буфете, у окна, за которым медленно смеркалось. Половой принес самовар. Она разливала — и руки ее чуть-чуть дрожали, он видел, он все видел, — и говорила обыкновенные, пустые, страшные в своей обыкновенности слова. Что живет тут неподалеку. Что муж — землемер, служил, умер в двадцать первом, от тифа. Что сыну двадцать восемь и он теперь где-то под Харьковом. Что осень в этом году ранняя.
— Ранняя осень, — повторил он тупо, глядя на ее руки.
А за окном и впрямь стояла осень — та самая, бунинская, пронзительная до немоты: багряный, уже тронутый тленом сад, паутина, летящая в низком красном солнце, тонкий, едва слышный, но от того еще более щемящий запах палого листа. И сквозь все это — он мог бы поклясться — откуда-то, из глубины тридцати лет, тянуло жасмином.
Жасмином.
Тем самым. Из того июля. Когда он, двадцатитрехлетний, в белом кителе, глупый, счастливый, целовал ее в темной аллее старого парка, и она смеялась, и отталкивала, и не отталкивала, и ветка жасмина дрожала и роняла на них холодные лепестки. А потом он уехал. В Петербург, в полк, в карьеру, в жизнь. Писал. Потом реже. Потом — как это бывает — совсем перестал. Женился. Овдовел. Воевал не на той стороне, бежал, вернулся, служил новым, — жизнь перемолола его, как мельница перемалывает зерно, и выплюнула теперь, седого, на этой забытой станции.
— Отчего вы тогда не написали? — спросила она вдруг.
Тихо спросила. Не глядя. Помешивая ложечкой в стакане — хотя там нечего было мешать, он заметил, она не положила сахару.
Он молчал.
— Я ждала, — сказала она так же тихо. — Год. Нет, больше. Я каждое утро ходила на почту. Представляете? Каждое утро. Начальник почты, старик Селиванов, он уже привык и качал головой издали — нет, мол, нету. А я все ходила. А потом перестала.
— Наденька.
— Не надо, — сказала она. — Не надо, Виктор Алексеич. Это ведь все давно. Это ведь все — как чужое. Как в книжке прочитанное.
Но руки ее дрожали.
И он понял — с той беспощадной, поздней, никому уже не нужной ясностью, какая приходит к человеку только под старость, — что вся его жизнь, весь этот огромный, шумный, набитый людьми и событиями роман в тридцать лет, с полком, с орденами, с женой, с войнами и бегством, — все это было не то. Все это было мимо. А настоящее, единственное, то, ради чего, может быть, он и был рожден на свет, — осталось там, в темной аллее, под роняющей лепестки веткой, и он прошел мимо, не оглянувшись, посчитав мелочью, эпизодом, строчкой.
— Мне пора, — сказала она и встала.
— Куда же вы. Темнеет.
— Оттого и пора.
Она застегнула серое пальто — пуговицы были не все, он заметил, одна висела на нитке, — и протянула ему руку. Маленькую. С голубоватой жилкой.
Он поднес ее к губам. И под кожей, под тонкой увядшей кожей, он вдруг ясно, явственно, до головокружения услышал, почуял — жасмин.
— Прощайте, Виктор Алексеич.
Она вышла. В дверях на миг обернулась — и в этом последнем, быстром, через плечо взгляде было все: и июль, и аллея, и почта, и Селиванов, качающий головой, и тридцать прожитых врозь, впустую, зим.
Потом дверь закрылась.
Он еще долго сидел у остывающего самовара. За окном совсем стемнело, и в черном стекле он видел только свое лицо — чужое, старое, с мокрыми почему-то глазами. Половой гремел посудой. Где-то далеко, за рекой, протяжно, тоскливо прогудел встречный поезд.
А жасмином больше не пахло.
Пахло осенью, угольной гарью и тленом палого листа — тем, чем и должно было пахнуть. Тем, чем пахнет конец.
将此代码粘贴到您网站的HTML中以嵌入此内容。