Юбилейный чайник

На прошлой неделе выдали нам на службе премию. Не то чтобы большую, а так — за ударный квартал. Кому деньгами, кому, значит, ценным подарком по выбору начальства. Мне вот выпал чайник. Электрический. Заграничной, говорят, системы, а на боку печать — «Пролетарий», третья артель.

Я, конечно, обрадовался. Чайник в хозяйстве — вещь. Кипяти сколько влезет, без керосинки, без копоти. Прогресс. Принес домой, поставил на видное место, соседям показал. Соседи — ничего, посмотрели уважительно. Один только Пантелей Кузьмич, из угловой комнаты, хмыкнул и говорит: гляди, мол, как бы он тебя самого не вскипятил.

Смешно ему. А между прочим, накаркал.

Дело в том, что квартира у нас общая. Восемь комнат, двенадцать душ, и на всех — одна розетка на кухне. Розетка эта, надо сказать, историческая. Ее еще при царе, говорят, проводили, и с тех пор к ней никто не притрагивался из уважения к старине и из страха. Потому что кто притронется — того током и цапнет. Не насмерть, а так, для острастки.

И вот приношу я, значит, свой чайник на кухню. Гордый. Хочу воткнуть.

А у розетки — очередь.

То есть натурально очередь, как за селедкой. Стоит гражданка Мурзилкина с утюгом. За ней — товарищ Бочкин с какой-то лампой. За Бочкиным — еще двое, и все с приборами. Оказывается, пока я на службе премию получал, полквартиры тоже обзавелось техникой. Кто где урвал, кто по случаю, а гражданка Мурзилкина, говорят, утюг вообще на именины выпросила.

— Вы, — говорю, — куда все? Тут же одна розетка.

— А мы, — отвечают, — по очереди. По списку.

И показывают список. На бумажке. Приколот кнопкой к стене. И там все честь по чести: понедельник — Мурзилкина, вторник — Бочкин, среда — не помню кто. А меня, между прочим, в списке нет. Потому что список составляли на той неделе, а я со своим чайником запоздал.

— Позвольте, — говорю, — я тоже теперь техническая единица. У меня чайник. Премиальный. С печатью.

— Печать, — говорит Бочкин, — это хорошо. Печать мы уважаем. Только очередь есть очередь. Записывайтесь в конец.

А конец — это, значит, суббота. И то если Мурзилкина не переставит.

Обидно мне стало. Я, можно сказать, ударник квартала, а кипятку попить не могу до субботы. Пошел к домкому. Так и так, говорю, зажимают технический прогресс, розетка одна, а нас двенадцать, требую вторую розетку в порядке улучшения быта.

Домком — человек занятой. Выслушал, покивал.

— Розетка, — говорит, — это фонды. Фонды на будущий квартал. А пока живите дружно и кипятите по расписанию.

Вышел я от него — и прямо кипяток внутри, безо всякого чайника. Иду домой, думаю: ну и черт с ним, включу ночью. Когда все спят. Тайком.

И вот ночью, часа в два, крадусь я на кухню в одних подштанниках. Тихо. Темно. Все спят. Нащупал я розетку, воткнул чайник, налил воды. Стою, жду. И такое, знаете, чувство — вроде я не чайник кипячу, а революцию делаю. Один против всей квартиры.

Чайник загудел. Хорошо загудел, солидно. Я аж прослезился от гордости.

И тут — щелк. Темнота.

Пробки вылетели. Во всей квартире. И не только в нашей, а, как потом выяснилось, во всем подъезде. Потому что чайник мой, заграничной системы, оказался таким мощным, что старая царская проводка его не выдержала и, извиняюсь, скончалась.

Что тут началось — не описать. Проснулись все двенадцать душ. Плюс соседи снизу, плюс сверху. Пантелей Кузьмич в темноте наступил на кошку, кошка заорала, Мурзилкина решила, что грабят, и стала звать милицию. Милиция, между прочим, пришла. Ходят с фонариками, спрашивают: кто нарушил?

А я стою на кухне. С чайником в руках. В подштанниках. И чайник, зараза, еще теплый — улику не спрячешь.

— Ваш прибор? — спрашивает милиционер.

— Мой, — говорю. А что скажешь. Печать на боку, фамилия артели, все как есть.

— Премиальный, — добавляю зачем-то. — За ударный квартал.

Милиционер посмотрел на меня, потом на чайник, потом опять на меня. И говорит с уважением даже:

— Ударник, значит. Оно и видно. Весь подъезд обесточил, ударник.

Короче, составили акт. За порчу общего электрохозяйства и нарушение ночного покоя. Штраф. Плюс проводку теперь чинить — за мой, разумеется, счет, как виновника.

Чайник у меня отобрали. Временно, до выяснения. Но я так думаю — навсегда. Потому что выяснять у нас любят долго, а отдавать не любят вовсе.

Вот и вышло. Дали премию — а обошлась она мне в три оклада. Прогресс, одним словом. Заграничная система.

Теперь кипячу на керосинке. По старинке. Копоть, конечно, вонь. Зато никого током не бьет и пробки на месте. И знаете — как-то оно спокойнее. Керосинка — она хоть и отсталая, а своя. А чайник этот... ну его к лешему. Пускай начальство им само чаи гоняет. За ударный квартал.