Тридцать четвертое, или Как я себе законное место с боем брал

Есть люди, братцы мои, которые в поезде на свое место садятся просто. Пришел, глянул в билет, сел — и сидит себе смирно до самой станции, как гриб под березой. Ему хоть на голову чужой рюкзак вешай — не пикнет. Тихий человек.

А я не таковский.

Ежели у меня в билете написано «место тридцать четыре, у окна, по ходу поезда», то это уже не место. Это, можно сказать, крепость. И эту крепость я держу до последнего патрона, потому как за нее, извините, деньгами плочено. Восемьсот девяносто рублей одной кнопкой. Плюс сервисный сбор — какой-то там процент, я в него не вникал, но он был, и от этого место делалось еще дороже сердцу.

Вот через эту самую крепость я в прошлое воскресенье и погорел. При всем честном вагоне. С одним мальчиком в желтой панамке.

Ехал я в Тверь. К свояку. Дело неважное — не в деле суть. Суть в том, что билет я взял загодя, еще во вторник, в приложении, и место выбирал придирчиво. Не абы какое. Я по этой схеме вагонной пальцем минут двадцать ерзал: вот эти квадратики зеленые — свободные, эти серые — уже кем-то захапаны. И выбрал. У окна. По солнечной стороне. Чтоб виды в глаза, а не затылок соседа перед носом.

Жена даже сказала: «Что ты над ним трясешься, как над путевкой в санаторий».

А я не трясусь. Я обстоятельный.

И вот прихожу на вокзал. Загодя. За полчаса — потому как человек я непьющий и до всякого дела приходить люблю с запасом, чтоб оно, дело, меня врасплох не застало. Захожу в вагон. Иду по номерам, как по грядкам: двадцать восемь, тридцать, тридцать два... тридцать четыре.

А на нем — здрасьте.

Сидит гражданка. Немолодая, в вязаной кофте, а рядом мальчик. Годов, может, семи. В желтой панамке. И оба, заметьте, устроились у моего окна. Пакеты разложили, планшетик мальчику дали — тот уж и уткнулся, будто всю жизнь тут ехал.

Я, надо сказать, человек вежливый. По первому разу.

— Извиняюсь, — говорю. — Тут недоразумение вышло. Место тридцать четыре — оно мое. Вот, извольте убедиться.

И телефон ей под нос. С билетом, с печатью, с QR-кодом, все как у людей.

Гражданка на телефон даже не глянула.

— Мужчина, — говорит, — ну что вам, жалко? Ребенок у окошка едет, картинки смотрит. А вам-то не все равно, где сидеть?

Вот тут, братцы, во мне справедливость и проснулась. Лучше бы спала.

— Мне, — отвечаю, и уж чувствую, как под ребрами закипает, — не все равно. Мне именно тут не все равно. Я это место выбирал. Я за него сервисный сбор внес. Тут, гражданка, вопрос не окошка. Тут вопрос принципа.

Слово «принцип» я сказал громко. С расстановкой. Чтоб дошло.

Дошло не до нее. Дошло до всего вагона.

Проснулся народ. Оборачиваются. Мужчина через проход, солидный, в очках, отложил кроссворд и говорит: «А ведь верно. У человека билет. Что ж это за порядки». Бабуся с той стороны закивала, будто ее саму с места согнали. А молодуха какая-то возьми и брякни: «Ребенка пожалейте, изверги».

И пошло. Одни за меня, другие за мальчика. А мальчик и ухом не ведет — воюет в планшете с какими-то птичками.

Шум. Гвалт. Крепость моя в осаде, а я на башне.

— Граждане! — кричу. — Я не против детей! Я, может, сам детей больше вашего люблю! Но ежели каждый будет садиться куда вздумается, то зачем тогда, спрашивается, номера? Зачем схема? Зачем я, как дурак, двадцать минут пальцем возил?

Тут и проводница подошла. Людмила Сергеевна, если верить бляшке. Строгая. Идет по проходу, как ледокол.

— Так, — говорит. — Что за собрание. Билеты предъявляем.

Я телефон — первый. С готовностью. С торжеством даже. Вот, мол, рассудите нас по закону, а не по жалости.

Она смотрит. Долго смотрит. Дольше, чем надо бы для простого дела. И лицо у ней делается такое... задумчивое.

— Место тридцать четыре, — говорит. — Верно.

— Верно! — подхватываю. Победа!

— Вагон восьмой, — говорит.

— Восьмой! — И оборачиваюсь на весь вагон гордо: слыхали?

— А это, гражданин, — говорит Людмила Сергеевна тихо, почти ласково, — вагон седьмой.

Тишина.

Такая, знаете, тишина, что слышно, как у мальчика в планшете птички кудахчут.

Я стою. В голове пусто, как в том вагоне, куда мне надо было и где меня никто не ждал. Седьмой. Восьмой. Я, обстоятельный человек, который за полчаса пришел, чтоб дело меня врасплох не застало, — я сам в чужую крепость с боем ломился. Свое законное место штурмовал у совершенно посторонней гражданки, которая все это время смирно сидела на своем тридцать четвертом. Только вагоном дальше от меня.

Солидный мужчина в очках крякнул и обратно уткнулся в кроссворд. Молодуха отвернулась к окну. А бабуся, что за меня кивала, посмотрела так, будто это я у нее место отнял.

— Восьмой — вон туда, по коридору, — сказала Людмила Сергеевна и посторонилась, освобождая мне путь. Как под конвоем.

И пошел я. Через весь седьмой вагон. С сумкой, с гордостью и с сервисным сбором. А в спину — молчание. То самое, что хуже всякого крика.

У самого тамбура меня догнало.

— Дядя, — это мальчик. Панамку сдвинул, глаза оторвал от птичек. — Дядя, а вы свое место-то нашли?

— Нашел, — говорю. — Спасибо, братец. У окна.

Врать я не стал. Место и правда было у окна.

Только солнце, братцы мои, к тому часу зашло на другую сторону.