Тихий Дон: Последняя весна Григория

Григорий стоял на берегу, прижимая к себе сына. Мишатка смотрел на отца снизу вверх — испуганно, недоверчиво, как смотрят на чужих. И Григорий почувствовал, что вся его жизнь — четыре года войны, революция, метания между красными и белыми, любовь и смерть — всё сошлось в этом единственном мгновении: он стоит на пороге родного куреня, а сын не узнаёт его.

Дон нёс мутную весеннюю воду. По берегу тянулся след от сапог — глубокий, неровный, как борозда, проложенная пьяным пахарем. Григорий не оглядывался. Он знал, что позади — ничего. Только степь, покрытая прошлогодним бурьяном, да ветер, который пахнет талым снегом и ещё чем-то — может быть, порохом, а может быть, просто землёй.

— Батя, — сказал Мишатка тихо, — а ты насовсем?

Григорий присел на корточки, посмотрел сыну в глаза. Они были Аксиньины — тёмные, с золотой искрой, только без того огня, который когда-то палил Григория, как суховей палит степную траву. Детские глаза. Чистые.

— Насовсем, — сказал Григорий. И голос его был хриплый, севший, будто он не говорил много дней — а может, так оно и было.

Он поднялся, взял сына за руку и повёл к куреню. Дверь была приоткрыта. В сенцах пахло кислой капустой и ещё чем-то забытым, домашним, от чего перехватило горло. Григорий остановился, привалился плечом к дверному косяку и закрыл глаза.

Вспомнилось, как в последний раз входил сюда — давно, в другой жизни. Наталья была ещё жива. Дуняшка бегала по двору. Пантелей Прокофьевич сидел на лавке, щурился на солнце и ругал турок, хотя никогда их не видел. Всё это было — и всё это кончилось.

— Батя, ты чего? — спросил Мишатка.

— Ничего, — ответил Григорий. — Пойдём.

Они вошли в горницу. Дуняшка стояла у печи, повернулась — и Григорий увидел, как изменилась сестра. Лицо у неё стало жёсткое, немолодое, хотя лет ей было немного. Глаза — сухие, настороженные.

— Гриша, — сказала она ровно, без радости, без испуга. — Пришёл.

— Пришёл.

Они молчали. Мишатка стоял между ними, переводя взгляд с одного на другого, и по-детски хмурился — чувствовал, что между взрослыми есть что-то, чего ему не понять.

Дуняшка первая отвернулась, загремела ухватом у печи.

— Садись. Щи есть.

Григорий сел на лавку. Стол был тот же — дубовый, потемневший от времени, с глубокой щербиной на углу, которую он сам когда-то оставил, вгоняя нож. Он провёл ладонью по шершавой поверхности и вдруг почувствовал, как в груди поднимается что-то горячее, тяжёлое, и перехватывает дыхание.

— Кошевой где? — спросил он, чтобы отвлечься.

— В районе, — коротко ответила Дуняшка, не оборачиваясь. — Второй день.

Григорий кивнул. Про Мишку Кошевого он и думать не хотел. Всё, что стояло между ними — кровь Петра, Аксинья, вся эта проклятая война, — всё это никуда не делось. Лежало, как камень на дне Дона. Но Дуняшка была его женой, и Григорий знал: придётся терпеть. Он слишком устал, чтобы ненавидеть.

Щи были постные, жидкие. Григорий ел медленно, обжигаясь, и ложка подрагивала в его руке. Мишатка сидел напротив и смотрел, как отец ест.

— А у нас кобыла ожеребилась, — сказал Мишатка. — Жеребёнок рыжий, с белой звездой. Дядька Михаил сказал — хороший будет конь.

Григорий поднял голову. Что-то шевельнулось в нём — старое, давнее, из той жизни, когда он был молодой и всё ещё имело смысл. Конь. Степь. Пахота. Всё это было так просто — и так далеко.

— Покажешь? — спросил он.

Мишатка просиял.

— Айда!

Они вышли во двор. Весеннее солнце стояло высоко, и двор был залит светом — резким, безжалостным. Григорий прищурился. Двор был запущен: плетень покосился, крыша сарая провалилась с одного края, у колодца валялось сломанное ведро. Мелехово умирало — как умирала вся прежняя жизнь, тихо, без криков, просто заваливаясь набок, как подбитая лошадь.

Жеребёнок стоял в стойле, рядом с матерью. Рыжий, длинноногий, с белой звездой во лбу. Он повернул голову на звук шагов и посмотрел на Григория влажными, выпуклыми глазами.

Григорий протянул руку, и жеребёнок ткнулся мокрыми губами в ладонь. Тёплое дыхание. Запах молока и сена. И вдруг Григорий вспомнил — так ясно, так остро, что потемнело в глазах, — как они с Аксиньей ехали через степь, и её волосы развевались на ветру, и она смеялась, запрокинув голову, и солнце было таким же, весенним, беспощадным.

Он отдёрнул руку.

— Батя? — Мишатка тронул его за рукав.

— Добрый конь, — сказал Григорий глухо. — Добрый будет.

Он повернулся и пошёл к Дону. Мишатка побежал следом, но Григорий остановил его жестом.

— Побудь. Я скоро.

Он спустился к воде. Дон катил мимо, мутный, полноводный, равнодушный ко всему — к живым и мёртвым, к красным и белым, к тем, кто ушёл, и к тем, кто остался. Вода была холодная — Григорий зачерпнул ладонями, плеснул в лицо, и холод ожёг, как пощёчина.

Он сел на берег, обхватил колени руками. Смотрел на воду. Думал — или пытался думать, но мысли разбегались, как овцы из разломанного загона.

Что теперь? Землю пахать? Можно. Руки помнят. Но земля-то — чья? Свою отобрали. Дадут ли новую? И Кошевой — как с ним? А ежели те, из ревкома, приедут? Бандит. Дезертир. Белогвардеец. За любое из этих слов — к стенке.

Но бежать некуда. Он это знал твёрдо. Бежать — значит опять бросить Мишатку, опять скитаться, как волк-одиночка, по оврагам и балкам. Нет. Хватит.

Григорий лёг на спину, раскинул руки. Небо было высокое, голубое, без единого облака. Жаворонок висел где-то наверху, рассыпая трель — мелкую, частую, как горох по жестяному листу. Степь просыпалась. Пахло полынью и сырой землёй.

Он закрыл глаза. Перед ним прошли — одно за другим, как вагоны товарного поезда — лица. Аксинья. Наталья. Отец. Мать. Брат Петро. Все мёртвые. Все в земле. И он — один, как перст, на этом берегу, на этой земле, которая вытолкнула его, как река выталкивает утопленника.

«Жить, — подумал Григорий. — Надо жить. Хотя бы ради мальца».

Он поднялся, отряхнул шаровары и пошёл назад, к куреню. Мишатка ждал у ворот, сидя на корточках и водя прутиком по земле.

— Батя, а ты на войну больше не пойдёшь?

— Нет, — сказал Григорий. — Отвоевался.

И они пошли вместе — отец и сын, через двор, залитый солнцем, к дому, который ещё стоял, хотя всё вокруг уже рухнуло. Григорий шёл и думал о том, что весной надо чинить плетень и крыть крышу сарая. Это были простые мысли — мысли мужика, а не казака, не офицера, не бандита. И в этой простоте было что-то похожее на покой.

Но покоя не было. Он знал — не будет. Потому что ночами к нему приходила Аксинья, и он просыпался с мокрым от слёз лицом, и лежал до рассвета, глядя в потолок, и слушал, как за стеной дышит во сне Мишатка.

А Дон катил и катил мимо хутора свою мутную весеннюю воду, и в этом вечном движении было что-то, чего Григорий не мог понять, — может быть, прощение, а может быть, просто безразличие, которое иногда милосерднее любого прощения.