Серебряный гость

Река всегда берет свое.

Это первое, что понимаешь, если тридцать лет держишь переправу через Или. Можно спорить с начальством, с женой, с засухой. С рекой не поспоришь. Она терпеливая. Она дождется.

Паром у меня — деревянный настил на тросе, тянешь руками, упираясь в ворот. Днем это работа как работа. Арбузы, мешки с урюком, галдеж, чей-нибудь мотоцикл, бабы в цветастых платках, пацаны ныряют с бортов, хоть гоняй их. Пахнет нагретым деревом, тиной, бензином от моторки соседа Кенжебека. Жара стоит такая, что камыш не шелестит, а потрескивает.

А ночью переправа другая.

Ночью я перевожу не людей. Ночью — то, что от них осталось. За тридцать лет я вытащил из Или одиннадцать утопленников. Считаю не из любопытства — просто помню каждого, как помнишь гостей, что приходили в дом. Река их отдавала в камышах, ниже по течению, у старого тугая, где коряги. Всегда в одном месте. Будто у нее там прилавок.

Привыкаешь. Мертвый в воде честнее живого на берегу. Он хотя бы не врет, что заплатит потом.

Тем летом — восьмидесятый, олимпийский, у нас по транзистору из чайханы круглые сутки Москва да песни — ко мне повадился один городской.

Первый раз пришел за полночь. Белая рубаха — свежая, глаженая, в такой пыли на нашем берегу ее за час не узнать. Брюки со стрелками. Городские сандалии. И женщина с ним — молодая, смешливая, в сарафане, с транзистором на ремешке. Из транзистора тихо плыло, то самое, что тем летом крутили всюду:

«Я уплываю, и время несет меня
с края на край,
с берега к берегу, с отмели к отмели...»

Он заплатил вдвое. Не торгуясь. Галантно подал даме руку на шаткий настил. Говорил красиво, по-русски чисто, шутил — про звезды, про то, что над степью их больше, чем в самом большом городе. Женщина смеялась.

А когда он улыбался, в темноте под луной у него во рту поблескивало. Серебро. Или сталь — не разобрать. Зубы у него были не как у людей. Ровные, тусклые, металлические. Холодные.

Я перевез их на тот берег. Там дорога в тугай, к его, он сказал, домику у стариц. Они ушли в камыши, и смех женщины еще долго висел над водой, потом стал тише, потом совсем стих.

Под утро он вернулся. Один. С рюкзаком — а рюкзак на том берегу у него был пустой, я приметил, болтался за спиной. Теперь — тяжелый. Угловатый. Он оседал ему на плечи, и городской нес его бережно, как несут что-то, что нельзя трясти.

— Хорошая ночь, хозяин, — сказал он и снова блеснул своим серебром. Сунул мне еще трешку. — Река у вас теплая. Парная прямо.

И ушел в рассвет, в сторону автостанции.

Я стоял и смотрел ему вслед, и мерзкий холодок полз у меня под мокрой от пота рубахой. Женщины я больше не видел. Ни в тот день, ни после.

Он приходил еще. Раз в десять, в пятнадцать дней. И всегда так: туда — с дамой и пустым мешком, обратно — один, с полным. Разные дамы. Все смешливые, все доверчивые, все млели от его манер и серебряной улыбки. Городской, обходительный, не пьет, руку подаст, анекдот расскажет — девка на нашем берегу от такого растает, как урюк на солнце.

Я молчал. Что я скажу — и кому? Что перевозчик напридумывал? Мертвых-то нет. Река их пока не отдала. Она терпеливая.

А потом, в августе, он пришел один. Без дамы. С пустым рюкзаком. И встал у ворота, и смотрел, как я тяну трос.

— Скучно тебе тут ночами, а, хозяин? — сказал он мягко. — Один да один. Давай-ка сегодня я тебе компанию составлю. Поговорим. У меня там, на старице, и чай, и кое-что покрепче. И мясо свежее. Я мясо сам готовлю, веришь? Люблю, когда свежее. Пойдем?

И улыбнулся.

И я впервые за тридцать лет на этой реке понял, каково это — быть тем, кого перевозят ночью. Не человеком. А тем, что от него останется. Угловатым свертком в чужом рюкзаке, который бережно несут, чтобы не растрясти.

Камыш не шелестел. Транзистор в чайхане давно замолчал. Было слышно только, как Или трется о сваи — тихо, терпеливо.

— Переправы ночью нет, — сказал я. Голос у меня был чужой. — Трос порвался. Утром чини.

Он смотрел на меня. Долго. Серебро во рту не блестело — он не улыбался. Потом кивнул. Сошел с настила на берег и растворился в темноте, в стороне тугая. Легкий, пустой.

Трос я перерезал сам, под утро. Своим же ножом. Чтоб не соврать.

Больше он не приходил — говорят, городского через месяц взяли в самой Алма-Ате. А я с той ночи паром держу только днем. И знаете, чего жду?

Жду, когда река наконец отдаст своих. Там, в тугае, у старого прилавка с корягами. Всех смешливых дам в выгоревших сарафанах.

Она терпеливая. Она дождется. И я вместе с ней.