Сдается тишина

Громкость теперь стоила денег.

Не вся. Только лишняя — та, что выше норматива.

Виктор Палыч узнал об этом не из новостей и не от соседей, а из квитанции, которая пришла вместе с квартплатой: отдельной строкой, мелким шрифтом, будто стеснялась сама себя. «Акустический норматив. Остаток: 240 дБ·ч. Перерасход: 0». Он долго разглядывал цифры и не мог взять в толк, за что. Потом внизу, под звездочкой, нашел объяснение: город отныне считает шум. У каждой квартиры — месячный запас, этакий бак. Сколько нашумел — столько и списали со счетчика. Превысил — доплати. Не добрал за месяц — пожалуйста, можешь продать остаток соседям.

Вот это «продать» его и зацепило.

Пенсия приходила четырнадцатого. Таблетки для сердца дорожали каждый квартал — будто соревновались сами с собой, кто быстрее. Накопления... да какие там накопления. Так что, когда в подъездном чате повесили объявление — «Куплю тихие часы, молодая семья, малыш, недорого, по-соседски» — Виктор Палыч почесал в затылке и решил: а чего бы и нет.

Он ведь и вправду тихий.

После Нины — так и вовсе. Раньше квартира гудела: телевизор на всю, она ругается из кухни, чтоб убавил, кастрюли, вода, радио «Маяк», внук когда приезжал — вообще дым коромыслом. А теперь что. Теперь он один да баян в шкафу. Баян он доставал по субботам, под футбол, и играл — плохо, честно говоря, но для себя же, кому какое дело. Вот и весь его шум.

Первую сделку оформил в приложении, долго тыкал пальцем в не тот значок. Молодая семья со второго — те, у кого младенец орал по ночам так, что штукатурка, казалось, осыпается, — купила у него сто дэбэ-часов. На карту упало немного. Но упало.

Младенец наверху орал теперь официально. Законно. Виктор Палыч даже как-то проникся к нему уважением.

Дальше — больше.

Продал еще. Потом еще. Выяснилось, что можно толкать не только этот месяц — можно и будущие, авансом, система разрешала до полугода вперед. Семья наверху брала все, что он давал: ребенок рос, голос крепчал, им не хватало. Платили исправно. Виктор Палыч завел привычку — проверять баланс по утрам, как раньше проверял давление.

А квартира его тем временем стихала.

Потому что — и это он прочитал уже мелким-мелким шрифтом, когда полез разбираться, — проданный лимит у тебя вычитается. Отдал тишину — изволь ее соблюдать. В прихожей, рядом со счетчиком воды, монтер привинтил серую коробочку. «Компенсатор», — сказал он, зевая. Штука гасила звук. Как только Виктор Палыч подбирался к своему съежившемуся остатку, воздух в квартире делался ватным, глухим — будто голову сунул в подушку.

Баян теперь шептал.

Футбол он смотрел с субтитрами.

Чайник свистел — и захлебывался на полусвисте, подавившись.

Сперва бесило. Потом привык. К чему только человек не привыкает; к тишине — легче всего, ей и уговаривать не надо. Он научился двигаться мягко, ставить чашку аккуратно, кашлять в кулак. Сам с собой разговаривал все тише, пока не перестал почти вовсе. Деньги капали. Сердечные таблетки покупались. Жизнь, в общем, наладилась — если это можно так назвать.

А в октябре позвонила Лена.

Дочь. Они не то чтобы в ссоре — просто жизнь развела, зятя он недолюбливал, слово за слово, год не виделись. И вот — звонит. Голос чужой, сдавленный. Разводится. Можно, говорит, я поживу у тебя немного, с Мишкой? Квартиру пока делят, деваться некуда.

Мишке полтора года. Внук, которого Виктор Палыч видел два раза.

— Да о чем речь, — сказал он в трубку, и сам удивился, как подпрыгнул голос. — Конечно. Приезжайте. Я тут... я приберусь.

Положил трубку и заметался. Протер пыль, перестелил диван, сходил в «Пятерочку» за печеньем, которое младенцу, наверное, еще и нельзя. Достал из шкафа баян — пусть Мишка посмотрит, как дед играет. Сел, растянул меха.

Баян выдохнул шепот.

Виктор Палыч замер.

Потом медленно, холодея, открыл приложение. Остаток: 4 дБ·ч. Четыре. Проданы все эти месяцы. И следующие — тоже. До самой весны он торговал своей тишиной, аккуратно, по чуть-чуть, и не заметил, как распродал подчистую.

Он кинулся в чат. Написал наверх: ребята, выручайте, продайте обратно, сколько угодно заплачу, внук приезжает. Семья ответила вежливо и быстро. Извините. Самим не хватает. У нас ребенок, он же растет, вы понимаете.

Он понимал. Чего ж тут не понять.

Лена приехала в субботу, под вечер, с сумками и с Мишкой на руках. Мишка с порога заревел — устал, перепугался чужого места, — и Виктор Палыч рванул к нему, подхватил, прижал.

Серая коробочка в прихожей тихо щелкнула.

Воздух загустел.

Рев внука — живой, захлебывающийся, тот самый, что у соседей сверху гремел на весь подъезд законно и вволю, — здесь, в руках у деда, свернулся до комариного писка. Виктор Палыч видел разинутый ротик, красное личико, мокрые реснички. А слышал — почти ничего. Будто внук плакал где-то очень далеко, за толстым стеклом, под водой.

— Пап, у тебя со звуком что-то, — сказала Лена, оглядываясь. — Глухо как.

— Да это... — он сглотнул. — Это я тишину сдавал. Соседям. Подзаработать.

Она не поняла. Откуда ей.

Мишка проревелся, обвыкся и к ночи развеселился — пополз по ковру, нашел баян, вцепился в белые пуговки. Дед усадил его на колени, положил детские ладошки на клавиши, нажал вместе с ним.

Баян улыбнулся одними губами, беззвучно.

А Мишка засмеялся. Запрокинул голову и захохотал — от восторга, от того, что сам, пальчиком, что-то такое сделал с большой блестящей штукой. Виктор Палыч смотрел на этот смех во все глаза. Открытый рот, два зуба, трясущиеся кулачки.

И не слышал его.

Потому что звук этого смеха он уже продал. Месяца три назад. Чьему-то чужому, орущему наверху младенцу — по-соседски, недорого.

Он обнял внука и сидел так, качая, долго-долго. За окном — вечер, фонарь, панельки горят желтыми окошками. Где-то наверху, сквозь потолок, еле-еле донесся детский крик — свободный, во всю глотку.

Чужой.