Прием по живым, или Как я лечил чужую нечисть

Собака по кличке Боцман сожрала носок. Целиком. Махровый — из тех, что теща привозит пачками на каждый Новый год, будто готовится к осаде.

Полчетвертого ночи. Я, Рома Долгих, ветеринар с двенадцатью годами стажа и вечным перегаром усталости, стоял над столом в омской клинике «Доктор Ай» (название не мое, я бы постеснялся) и доставал из кишок лабрадора комок ткани размером с кулак. Хозяйка всхлипывала за дверью. Пес дышал ровно. Рутина.

А потом лампа мигнула.

Не так, как когда на ТЭЦ опять что-то стряслось. Иначе. Синий свет — холодный, аптечный — залил операционную, и комната будто сложилась пополам. Кто-то выжал ее, как половую тряпку.

Темнота.

Очнулся на камне. Холодном, мокром, с запахом — господи, что это за запах. Псина, гниль и дым, все сразу. Надо мной — потолок из грубо отесанных бревен, факел чадит в кольце на стене. И тишина, в которой ясно слышно, как где-то рядом кто-то очень большой дышит с присвистом.

Я сел. Руки в перчатках все еще в крови Боцмана. Зажим «москит» — в пальцах. Телефон в нагрудном кармане халата, разряжается, одна палка.

Передо мной лежал зверь.

Описать? Попробую. Размером с корову, только длиннее, с низкой мордой, как у росомахи, и шерстью цвета мокрого асфальта. Бок вздут. Дышит рвано, с тем самым присвистом. И воняет от него так, что я, человек, которого не проймешь ничем, невольно дернул головой.

— Абсцесс, — сказал я вслух. По-русски. В пустоту.

Абсцесс я узнаю хоть во сне, хоть в чужом сарае. Подкожный, здоровый, уже прорвавшийся внутрь — отсюда и запах, и жар, который я чувствовал ладонью за полметра. Зверь подыхал. Медленно, паршиво, от заражения крови.

И тут в воздухе повисла строчка. Светящаяся, аккуратная, будто кто-то написал ее маркером по стеклу:

[Распознано: Сцепной зверь, порода Горный тягач. Состояние: Гниение (терминальное). Диагностика: доступна — навык не обнаружен. Начать?]

Я перечитал три раза. Потом сказал то, что говорит любой нормальный человек в такой ситуации:

— Да ну нафиг.

Дверь сарая открылась.

Вошел мужик. Высокий, в коже и железе, с лицом человека, который спал последний раз при царе Горохе. За ним — еще двое, с копьями. Мужик посмотрел на меня, на зверя, на мои окровавленные перчатки — и выхватил нож.

— Стоп! — Я вскинул руки. Зажим звякнул о камень. — Стоп-стоп-стоп. Я его не трогал. Он гниет изнутри. У него тут, — я ткнул пальцем в бок зверя, — гнойник. Нарыв. Понимаешь? Прорвет в брюхо — сдохнет к утру.

Мужик не понимал ни слова. Но палец мой проследил. И, видимо, что-то в моем тоне было такое — не мольба, а раздраженная деловитость врача, которого выдернули из операционной, — что он опустил нож на пару сантиметров.

— Хальд, — сказал он и ткнул себя в грудь. Потом в зверя: — Корень.

Зверя звали Корень. Запомним.

Дальше была пантомима, которой я не горжусь. Но суть я донес: дайте нож поострее, кипятка, чистую тряпку — и отойдите. Хальд смотрел, как я бреду к его издыхающему зверю, и лицо у него было такое, будто он уже прощается. Со мной, не с Корнем.

Нарыв я вскрыл с одного движения. Знаете этот звук и этот фонтан? Нет? И не надо. Хальд за спиной охнул и выругался на своем. А я уже промывал полость кипятком, остуженным до терпимого, и выдавливал дрянь, и думал об одном: антибиотик. Где я в этом сарае возьму антибиотик.

Нашел. На срубе, в сырости, росла зеленоватая плесень — та самая, родная, пеницилловая, которую любой студент-вет узнает по виду. Не лекарство, конечно. Полумера, вера в лучшее и немного удачи. Но я соскреб ее, развел в воде и залил в рану. Хуже уже не будет.

[Навык получен: Диагностика (ур. 1). Навык получен: Полевая хирургия (ур. 1).]
[Уровень 2. Репутация в клане Горного Хребта: −10 → +5 (Костоправ).]

— Ага, — сказал я окошкам. — Теперь вы объявились.

Корень выжил.

Не сразу — к утру жар спал, зверь поднял башку и посмотрел на меня тем самым взглядом, каким смотрят все пациенты, которым ты сделал больно ради их же пользы. С обидой и доверием пополам.

А Хальд встал передо мной на одно колено. И это, я вам скажу, было куда страшнее ножа.

Потому что здесь, в мире, где человек с рождения сцеплен с одним зверем на всю жизнь — своей силой, своим именем, своей, черт возьми, душой, — болезнь зверя считалась позором. Проклятием. Таких зверей добивали, а хозяев гнали из клана. Лечить их не умел никто. Лечить их было нельзя.

А я, выходит, умел.

— Костоправ, — повторил Хальд мое новое имя, глядя снизу вверх. И добавил слово, которого я еще не знал, но смысл понял сразу, кожей: он сцеплял меня. Привязывал. Так же, как был привязан к Корню.

[Внимание: инициирована Сцепка. Отказ невозможен — Сцепка односторонняя.]
[Вы привязаны к клану Горного Хребта. Статус: Костоправ. Домой пути нет — пока.]

«Пока». Хорошее слово. За него и держимся.

Боцман, кстати, наверняка очнулся на столе в Омске без хозяина и без врача. Надеюсь, швы я наложить успел. Надеюсь, теща купила ему новые носки.

А у меня под окном сарая уже собиралась очередь. Хальд что-то быстро говорил соседям, тыкал в меня пальцем, и я, еще не зная языка, читал по лицам простую вещь: у них у всех кто-то болеет. Не люди. Звери. Вся их сила, весь их мир — гниет потихоньку, а знахарей нет.

Один вет на целый клан. На целый, похоже, больной мир.

Я стянул окровавленные перчатки, бросил их на камень и вздохнул.

— Ну что. Кто на прием? Только по одному. И деньги… то есть, что у вас тут вместо денег — вперед.