Самый смешной писатель СССР попал под расследование Кремля — и это его сломало

«Не буду на мелочи размениваться», «уберите ваш мандат — я на нём не сижу» — если вы хоть раз произносили это в шутку или слышали от бабушки, поздравляю: вы цитировали Зощенко. Сами того не подозревая. Большинство вообще не в курсе, что это он придумал.

Сегодня — 132 года со дня рождения человека, которого партийное постановление 1946 года публично объявило «подонком литературы» и «пошляком». Не критик из желтой газетёнки это написал — постановление ЦК. С формулировками, которые потом заучивали на политзанятиях по всей стране. И это не метафора: после того доклада Зощенко на несколько лет фактически перестал существовать как писатель. Паёк отобрали. Из Союза писателей вычистили. Жить стало не на что в самом буквальном смысле.

Начиналось всё, впрочем, не с юмора. В 1915 году девятнадцатилетний Зощенко ушёл добровольцем на фронт Первой мировой, получил несколько ранений и удар отравляющим газом — сердце после этого барахлило до конца жизни. Награждён четырьмя орденами. Штабс-капитан, храбрец. Кто бы тогда подумал, что из этого человека выйдет главный весельчак эпохи.

После революции — вот это поворот — Зощенко успел побывать сапожником, актёром, кролиководом, телефонистом, агентом уголовного розыска, инструктором по птицеводству и пограничником. Двенадцать профессий за несколько лет. Не потому что искал себя в модном сегодня смысле. Просто выживал, как и вся страна.

А потом — литература.

В двадцатые тиражи его книжек расходились так, как сейчас не расходится ничего, кроме мемов. «Аристократка», «Баня», «История болезни» — тонкие, на пять страниц, рассказы, где рассказчик — малограмотный обыватель, путающий слова, обижающийся на мелочи, гордящийся тем, чем гордиться совершенно нечем. Читатели хохотали до колик. Критики недоумевали: где здесь сатира на мещанство, а где — на саму советскую действительность? Ответ был неудобным: и там, и там сразу. Маска рассказчика-простака позволяла говорить вслух то, что вслух говорить не полагалось.

К концу тридцатых Зощенко подошёл, как ни странно, глубоко несчастным человеком. Десятилетиями его мучила беспричинная тоска — то, что сейчас назвали бы клинической депрессией с ангедонией, а тогда называли просто хандрой. И он решил вылечить себя сам. Написал книгу «Перед восходом солнца» — по сути, историю болезни собственной психики, разбор детских травм через призму учения Павлова и немного Фрейда. Задолго до того, как самоанализ стал модной темой хоть где-то в СССР.

Не помогло. Вернее — читать книгу не дали. Публикацию в журнале «Октябрь» оборвали на середине в 1943 году. Слишком личное. Слишком не по-советски: человек копается в собственной психике вместо того, чтобы строить светлое будущее.

Три года спустя грянуло то самое постановление. Формально — про журналы «Звезда» и «Ленинград», которые заодно напечатали и Ахматову. Фактически — публичная казнь двух писателей на страницах прессы. Жданов зачитывал доклад, где творчество Зощенко называли пустым и бессодержательным, недостойным советского читателя. Формулировки были такими хлёсткими, что их потом цитировали на собраниях годами — не как пример стиля, разумеется, а как приговор.

Дальше — тишина. В самом прямом смысле: печататься было нельзя, гонораров не было, из Союза писателей исключили. Зощенко перебивался переводами — иногда даже без указания своего имени на обложке — и тем самым сапожным ремеслом, с которого когда-то начинал. Круг замкнулся, только в обратную сторону: юность прошла через профессии в литературу, старость — обратно из литературы в профессии.

Небольшая реабилитация случилась после 1953 года: Зощенко даже восстановили в Союзе писателей. Но человек, которого публично назвали подонком на всю страну, уже не смог оправиться по-настоящему. Не стало его в 1958-м, в Сестрорецке. Похоронить на Волковском кладбище рядом с другими ленинградскими литераторами не разрешили — до последнего дня система продолжала мелко мстить.

Что осталось после всего этого? Литература, на которой выросли Довлатов, Шукшин и добрая половина отечественной иронической прозы. Приём сказа — рассказ от лица малограмотного, наивного, но по-своему проницательного персонажа — используют до сих пор, часто не подозревая, у кого позаимствовали технику. А «Перед восходом солнца», книгу, которую в своё время объявили вредной эксцентричностью, сегодня читают как одну из первых в советской литературе честных попыток разобраться в себе — без бравады, без парадного фасада.

Ирония в том, что человек, которого вся страна знала как самого смешного писателя эпохи, прожил, пожалуй, одну из самых несчастных писательских жизней XX века. Тот, кто заставлял смеяться миллионы, сам смеяться почти разучился. 132 года — хороший повод перечитать не только «Баню» и «Аристократку», но и вспомнить, чем всё это закончилось для автора. Смешно, как выясняется, не всегда значит весело.