По справедливости

Справедливость теперь платили на карту. По четвергам.

Аркадий узнал об этом раньше многих — работа такая, велосипед да сумка за спиной, весь город насквозь по десять раз на дню. Курьеры вообще все узнают первыми: где дорогу перекопали, где новую шаурму открыли, где приложение начало сыпать деньгами ни за что.

«Ровно». Городская программа, партнерство мэрии и какого-то банка. Идея популистская до слез, оттого и зашла: жизнь бывает несправедлива — так вот, теперь за несправедливость положена компенсация. Автоматом. Датчики в телефоне, часы на запястье, камеры на столбах — все это считает разрыв. Разрыв между тем, чего ты ждал, и тем, что получил.

Ждал автобус — уехал перед носом. Дзинь. Восемь рублей.

Обещали доставку к двум — привезли в семь. Дзинь. Сорок.

Нахамили в МФЦ, а ты стерпел, не ответил (система видит — пульс, интонацию, все). Дзинь. Сто двадцать.

Мелочь. Но мелочь капала, а Аркадий умел собирать мелочь.

Он вычислил алгоритм за месяц. «Ровно» платил не за боль — за обману́тое ожидание. За разницу. Значит, надо было ожидать. Громко, искренне, всем телом ожидать хорошего — а потом получать обычное, серое, наше. Чем выше поднял планку, тем больнее падал, тем толще капало.

Аркадий научился надеяться профессионально.

Заходя в столовую, он всерьез, до слюны, представлял котлету своей мечты — сочную, детскую, как у бабушки в деревне; получал резиновую подошву за девяносто рублей — и ловил компенсацию за разбитую мечту. Он ждал звонков, которых не будет. Ждал, что дождь вот-вот кончится, — и мок с удовольствием, поглядывая на счетчик. Знакомые говорили: везет тебе. Он усмехался. Везет тому, кто умеет не везти правильно.

Жил один. Развелся давно, еще до всякого «Ровно», когда за несправедливость никто не доплачивал и приходилось терпеть бесплатно. Теперь хоть с процентом.

Весной ввели семейные аккаунты.

«Объедините близких — делитесь заботой», — писала мэрия слащавым шрифтом с сердечком. На деле это значило простое: несправедливости всех членов семьи стекаются на карту держателя. Одна карта — общий котел.

Аркадий подумал ровно четыре секунды. Потом добавил мать.

Нина Петровна жила на другом конце города, в хрущевке у кольца, куда трамвай тащился сорок минут, а сам Аркадий не добирался — ну, давно. Год? Полтора. Созванивались по праздникам, коротко: «Как ты? — Нормально. — Ну и славно». Мать старая, одинокая, пенсия — значит, несправедливостей у нее вагон: обсчитали на почте, нахамили в поликлинике, лифт опять сломался. Пусть капает. Он же не отнимает — деньги-то все равно ничьи, городские. А ему, глядишь, на новый велосипед.

И закапало.

Мелко, ровно, стабильно — каждый четверг что-нибудь да прилетало по маминой линии. Аркадий даже не смотрел на расшифровку; смотрел на сумму. Сумма радовала.

А в один четверг — прилетело.

Не восемь рублей. Не сто двадцать. Сорок одна тысяча триста.

Аркадий сидел на бордюре с недоеденной шаурмой (резиновой, кстати, — минус еще сорок в копилку) и тупо смотрел на экран. Таких сумм «Ровно» не платил никогда. За такое надо было... он даже не представлял, что надо было. Пожар? Потоп? Он открыл расшифровку — впервые за полгода открыл эту чертову расшифровку.

«Источник: аккаунт Черновой Н. П.
Тип: систематическое обману́тое ожидание, категория „близкий человек“.
Период накопления: 14 месяцев.
Описание разрыва: ожидание визита — фактическое отсутствие визита.
Пиковое значение зафиксировано: сегодня, 11:40».

Одиннадцать сорок.

Аркадий похолодел. В одиннадцать сорок у матери был день рождения. Сегодня. Он забыл. Он, который помнил, во сколько уходит двенадцатый автобус и когда дешевеет вчерашняя выпечка, — забыл.

Система не забыла. Система четырнадцать месяцев измеряла, как старая женщина у окна ждет — трамвай, шаги на лестнице, звонок, хоть что-нибудь, — и не получает. Как каждый день поднимает планку («вдруг сегодня») и каждый вечер падает с нее. Разрыв. Тот самый разрыв, который Аркадий научился превращать в деньги.

Он сколотил состояние на маминой надежде. Буквально. Вот оно, на карте, до копейки посчитано.

Сорок одна тысяча триста за то, что он не приехал. Компенсация — ему. Система же тупая: платит держателю карты. Она не знала, что несправедливость и виновник тут — один и тот же человек. Он сам себе выписал штраф и сам его обналичил.

Аркадий встал. Шаурма шлепнулась в урну. Он открыл карту, ткнул «перевести» — всю сумму, всю, на мамин номер, — и рука зависла над экраном.

Деньги ничего не чинили. Мать ждала не денег.

Он отменил перевод. Сел на трамвай — тот самый, сорокаминутный, дребезжащий, с продавленными сиденьями. Ехал через весь город, мимо столбов с камерами, которые честно считали: вот человек едет туда, куда должен был ездить давно. Разрыв закрывается. Дзинь.

На кольце вышел. Купил у бабки три гвоздики (собирался пять, было три — минус компенсация, дзинь, тьфу ты) и пошел к подъезду, где не был полтора года.

Телефон в кармане молчал. Впервые за месяцы «Ровно» ему ничего не платил.

Потому что он наконец делал ровно то, чего от него ждали.