Пластинка, или Как я на одной песне в культурные вышел

Есть люди, что покупают музыку для души. А я, братцы мои, по гордости своей купил ее для форсу. Разница вроде махонькая. А через нее я полдвора себе на шею посадил и под конец остался при одной надтреснутой песне — вроде как крепостной.

А началось все с Быкова. Сосед мой, из четвертой комнаты. Человек как человек, ничего в нем особенного, служит по счетной части. А завел себе патефон. И до того он с этим патефоном занесся, что здороваться стал через губу. Идет по коридору — и будто не идет, а несет себя. Как графин с водой, чтоб не расплескать.

Меня это, братцы, задело.

Задело до самого нутра. Потому что чем, спрашивается, я хуже? Я, между прочим, при кооперативе состою, меня артельщик по отчеству кличет. А музыки во мне нету. Непорядок.

Пошел я в комиссионный, что на углу, возле бывшей починки замков. И купил патефон. Не новый — где мне новый, — а подержанный, с трубой навроде цветка граммофонного, четырнадцать рублей с полтиной. Продавец, обходительный такой гражданин в нарукавниках, покрутил ручку, поставил иголку и говорит: играет, дескать, как новенький, только с чувством надо.

А пластинок при нем оказалась ровно одна. Одна-разъединственная. «Кирпичики». Ну, эту песню тогда весь свет знал — про то, как на кирпичном заводе любовь вышла. Хотел я к ней прикупить чего повеселей, да продавец руками развел: разобрали, гражданин, музыку — она нынче в дефиците, хуже мыла.

Ну и ладно. Одна так одна. Мне ж для форсу, а не для оперы.

Принес я, значит, аппарат домой. Поставил на комод, на салфетку. Крутнул ручку. И — пошло. «На окраине где-то города...» Труба хрипит, иголка шипит, а все ж таки — музыка! Своя! В моей собственной комнате!

Сбежался народ. Даже Марья Степановна из-под лестницы приковыляла, послушала и заплакала. Про свою, говорит, молодость вспомнила. А про какую молодость — не сказала, оно и к лучшему.

Играл я «Кирпичики» в тот вечер раз, наверно, тридцать. И назавтра тридцать. И послезавтра.

И через недельку весь двор эту песню знал наизусть — с моей иголки, с моего хрипу. Бабы во дворе белье вешают и подпевают. Мальчишки в казаки-разбойники играют и орут про кирпичный завод. А я хожу гоголем. Человек с музыкой. Не Быков какой-нибудь со своим фокстротом, а — с чувством.

Быков, к слову, скис. Патефон свой запер и ходил темнее тучи.

А тут случилась со мной, братцы, промашка по гордости. Живет у нас в пятой комнате бывший регент, Аполлон Игнатьич, старичок culturный, весь в перхоти, но с понятием. И приносит он мне цельную стопку пластинок. Держи, говорит, сосед, тут тебе и Шаляпин, и ария, и романс приличный. А то, говорит, заездил ты свои «Кирпичики» — уж и кирпичей от них не осталось, одна пыль.

И вот тут бы мне, дураку, сказать спасибо да поклониться.

А я загордился.

— Нет, — говорю, — Аполлон Игнатьич. Благодарствую. Только у меня, — говорю, — своя музыка имеется. Народная. А ваш Шаляпин пущай у вас поет, коли ему делать нечего.

Старичок пожал плечами, забрал свою стопку и ушел. И — вы не поверите — к нему-то никто и не пошел. Сидит один со своим Шаляпиным, как сыч. А ко мне — весь двор.

Потому что мое — привычное. А привычное человеку милей хорошего.

Играл я так, братцы, до самого августа. А в августе пластинка моя треснула. Не то Витька, шпаненок, ее уронил, не то сама от натуги лопнула — только пошла по ней трещина, и иголка на том месте — скок! — и по новой. «На окраине где-то — где-то — где-то...»

И заело.

Тишина настала во дворе. Мертвая. Белье висит, а никто не поет.

И тут пошли ко мне ходоки. Заведи, говорят, будь человеком. Душа, говорят, без кирпичиков затосковала. А я им — трещина, братцы, крышка нашей музыке. Сходил в комиссионный. А там «Кирпичиков» нету, а есть новая — «Бублички». Купил я «Бублички», принес, поставил.

Двор послушал. И взбунтовался.

— Нам, — кричат, — нашу давай! Кирпичную! А бубличная нам без надобности!

И что вы думаете? Приладил я иголку в самую трещину, чтоб она на одном месте прыгала, — и стал крутить. «Где-то — где-то — где-то...» — до бесконечности. И весь двор доволен. Свое, привычное, заезженное до дыр.

Вот и стою я теперь, братцы мои, у комода при надтреснутой пластинке и кручу одно и то же слово по сорок раз на дню. Задаром. По требованию граждан.

Купил я, значит, музыку, чтоб над соседом подняться да культуру во дворе завести. А завел одно: сам себе барин, а вышел — дворовый шарманщик.

И культура вся, братцы, тут: не та песня победила, что лучше, а та, что громче да привычней. А Шаляпин — он и посейчас у Аполлона Игнатьича в пятой комнате поет. Один. Для перхоти.