Обратный путь «Атлантиды»: что вез корабль в темном трюме

«Атлантида» шла назад. Та же самая, огромная, вся в огнях; та же музыка вздыхала и гремела в бальном зале, и все те же люди, откушав и переодевшись, кружились под нее, обмахивались, смеялись. А глубоко внизу, в железном чреве, в просмоленном ящике из-под содовой воды, лежал тот, кто еще две недели назад считал себя господином этой жизни.

Никто наверху о нем не помнил. Да и с какой стати? Мертвый — он теперь груз. Кладь. Пункт в судовой ведомости, писанный сухим почерком помощника капитана.

А жена его и дочь ехали в каютах первого класса, и к ним были внимательны, и им сочувствовали — ровно настолько, насколько это входило в стоимость билета, ни граммом больше. Дочь плакала по ночам, зарывшись в холодную подушку; и слезы ее были искренни, и горе настоящее, но и оно, это горе, как-то незаметно приладилось к распорядку дня: к завтраку в десять, к бульону в полдень, к пятичасовому чаю. Человек ко всему привыкает. В том-то и весь ужас — что привыкает.

Море качало.

В трюме было темно, пахло углем, сыростью и той особенной, ни на что не похожей тухлятиной железа, которое всю жизнь мокнет и всю жизнь ржавеет. Крыса пробежала по ящику, посидела, поводила усами и убежала — ей и то было любопытнее, чем людям.

Луиджи — тот самый коридорный, что еще недавно, приседая до полу, стучался в номер и голосом певучим, замирающим спрашивал: «Ha sonato, signore?» — Луиджи теперь, вспоминая покойника, изображал его перед горничными до колик, до слез. Складывал губы трубочкой, надувал щеки, хрипел, закатывал глаза — и девушки визжали, зажимая рты фартуками, и падали друг на дружку. Смешно ведь. Живой человек командовал, а теперь его в ящике везут, как ящик мыла. Как тут не смеяться? Смерть чужая всегда чуточку смешна — покуда не подойдет своя.

В бальном зале играли что-то из «Кармен».

А нанятая пара — красивый молодой человек и тонкая, прелестная девушка с невинно распущенными волосами, — та пара, что за деньги изображала счастливую любовь на потеху скучающей публике, снова танцевала. Он прижимал ее, она гибко клонилась к нему, замирала, и лица их сияли восторгом, и все умилялись; и никто, ни один человек в этом зале не знал, что им обоим давно уже смертельно, до зевоты надоело притворяться, что она была больна, а он груб с нею в каюте, и что настоящая их жизнь — там, за кулисами этого сияющего балагана, тускла и убога, как обои в дешевых номерах.

Они улыбались. За это платили.

Капитан, рыжий человек чудовищной величины и грузности, похожий на огромного идола, изредка показывался людям на мостике. И люди, глядя на него снизу вверх, верили ему, как верят золоченому божку; ибо он один знал курс, знал глубину под килем, знал, сколько железа и мяса несет на себе эта плавучая гостиница. А в самой утробе ее, в девятом кругу, у раскаленных топок, полуголые люди, багровые от пламени, кидали и кидали уголь в ревущие пасти — и пот их шипел, испаряясь, и грохот стоял такой, что своего голоса не слыхать.

Над ними — музыка.

Над музыкой — звезды, которых не видел никто, потому что все смотрели друг на друга.

А над звездами... нет, звезд-то как раз и не было. Вьюга. Тот же самый снег, что мел над Гибралтаром, когда корабль уходил в ночь; будто и не двигались вовсе, будто все это время «Атлантида» стояла на месте, а вокруг нее кружился один и тот же вечный снег, и одна и та же вечная тьма, и одна и та же музыка.

И Дьявол смотрел.

Он все так же стоял на каменных воротах двух миров, громадный, как утес, и следил, следил за уходившим кораблем своими глазами без век. Он не радовался. Ему было незачем радоваться — он и так знал наперед все, до последней мелочи: и кто из этих сияющих, кружащихся, жующих будет следующим; и в каком именно ящике его повезут; и как будет смеяться над ним какой-нибудь новый Луиджи; и как забудут его на другой же день. Он это видел уже тысячу раз. Он готов был видеть еще тысячу. Скука вечности — вот все, что оставалось на его каменном лице.

А корабль шел.

Многоярусный, многотрубный, весь в огнях, гордый и слепой, он резал черную воду, и вода смыкалась за ним без следа, будто его и не было. И тот, кто еще недавно был господином из Сан-Франциско — у которого было имя, и капитал, и жена, и дочь, и планы на два года вперед, и меню обедов, расписанное по дням, — тот лежал теперь без имени, без планов, без завтрашнего дня, головой к железной переборке, и слушал (если мертвые слышат) ровный, безучастный гул винта.

Тук. Тук. Тук.

Домой, значит. Везут домой. Он ведь так спешил жить, так долго откладывал жизнь на потом — до Италии, до тепла, до отдыха, заслуженного, оплаченного. И вот — приехал. И вот — везут. Первым классом заработал, третьим едет.

Море качало, и качало, и качало.

Наверху хлопнули пробки, грянул смех, женщина где-то счастливо взвизгнула. А внизу крыса вернулась и снова села на ящик — потому что там было теплее.