Начистоту, или Как я сам на себя всю правду выписал

Есть люди, братцы мои, которые к характеристике относятся легко. Написали про себя, что, дескать, орел, идейно выдержан, морально устойчив, — и весь сказ. А я не таковский. Ежели мне казенную бумагу самому на себя составить доверили, то это уже не бумага, а, можно сказать, зеркало всей моей совести.

И вот через одну эту честность я в прошлом июне и погорел.

Дело было такое. Выделили нашей конторе «Заготтара» три путевки в дом отдыха «Тихие Зори», что на Волге. Кефир, сосны, тишина. Двадцать один день на всем готовом. Народ, доложу вам, зашевелился.

А порядок известный. Хочешь путевку — представь характеристику от месткома. Без бумажки ты, извини, не отдыхающий, а так, недоразумение.

Тут вышла заминка. Секретарь месткома, Зоя Марковна, слегла с флюсом. А председатель, Фрол Игнатьевич, махнул рукой и говорит:

— Некогда мне с вами. Пишите каждый на себя сам. Я подмахну.

Вот оно как. Пиши сам про себя. Свобода.

Ну, братцы, тут все и развернулись. Кассир наш, Бочкин, — а с ним у меня, между прочим, за неделю до того вышел крупный разговор из-за трех рублей, я эти три рубля до копейки помню, — так вот Бочкин про себя такое сочинил, что хоть на медаль. «Инициативен. Пользуется заслуженным уважением. Проявляет активность». Читаю через плечо — и меня оторопь берет.

Потому что я так не умею.

Врать про себя — это, я вам скажу, особый талант, вроде как на балалайке. У кого есть, у того есть, а у меня нету. У меня внутри, как назло, сидит один такой вредный старичок и все поправляет: не так, мол, Петр Савельич, не эдак. Совестью его, что ли, зовут. Мерзкий тип.

И решил я — была не была — написать чистую правду. Из гордости. Пущай, думаю, комиссия увидит: вот идет человек прямой, без этих ваших сосен и кефиру. Не то что некоторые.

Сел. Обмакнул перо. И пошел начистоту.

«К делу, — пишу, — предан. Но. После обеда, случается, задремываю за столом минут на двадцать. Иногда на сорок — смотря что на обед». Написал — и самому приятно. Честно ведь.

Дальше — больше. «С гражданином кассиром Бочкиным имел крупное объяснение из-за трех рублей, причем был прав я, а извинялся почему-то тоже я». «Общественную газету читаю через раз, а собрания посещаю телом, но не всегда душою». «К шахматному кружку интереса не проявляю и проявлять не намерен».

Подписал. Сдал. И, доложу вам, ходил гоголем. Вон, думаю, я какой. Кристальный.

Заседала комиссия в четверг, в красном уголке, под фикусом. Я под дверью топтался, ждал своих «Тихих Зорь». Уже и полотенце, можно сказать, мысленно на плечо перекинул.

Слышу — читают. Бочкина прочли: «инициативен, уважаем» — покивали, дали путевку. Счетоводшу Клаву прочли: «морально устойчива, скромна» — дали. Дошли до моей.

И вот тут, братцы, стало тихо. Уж такая тишина настала под этим фикусом — муху слышно, как она об стекло бьется.

Читает Фрол Игнатьевич. Медленно. Про сон после обеда прочел — крякнул. Про три рубля прочел — на Бочкина покосился. А как дошел до «собрания посещаю телом, но не душою» — снял очки и говорит:

— Вот. Вот это, товарищи, человек. Единственный, кто написал правду. Остальные-то у нас все, оказывается, орлы да голуби мира.

Я приосанился. Ну, думаю, сейчас мне за честность и путевку, и, может, еще грамоту сверху.

— Такого человека, — продолжает Фрол Игнатьевич, — грех на Волге зря держать. Такого честного нам самим позарез надо. Предлагаю товарища Синичкина в товарищеский суд. Будет других на чистую воду выводить. Кто, как не он.

И — руки вверх. Единогласно. Под фикусом.

Ахнуть не успел.

Вот и весь мой кефир.

Сижу я теперь, братцы, в этом самом товарищеском суде. Разбираю, кто у кого сахар из общего шкафа таскает да кто в коридоре свет жег всю ночь. И все от меня шарахаются, будто я не Синичкин, а зубной врач. Здоровается со мной одна уборщица, да и та по забывчивости.

А путевку мою, «Тихие Зори», отдали Бочкину. Тому самому. С тремя рублями.

Он уж и открытку с Волги прислал. Сосна нарисована, и рукою его: «Отдыхаю превосходно. Пользуюсь заслуженным. Чего и тебе желаю».

Вот тебе, Петр Савельич, и начистоту.