На тех холмах паркуются двое

Фреску реставрируют по ночам. Днем тосканское солнце врет — золотит, теплит, подмешивает в старую краску свой мед. А лампа не врет. Под ровным холодным светом видно все: где мастер шестнадцатого века клал лазурит, а где поверх, через триста лет, кто-то замазал охрой по сырому. Я снимаю чужую ложь слой за слоем. Работа для терпеливых и одиноких.

Нина. Реставратор из Питера, третий сезон по контракту. Вилла под Флоренцией, в холмах за Импрунетой: кипарисы, оливы, красная черепица, цикады, которые к ночи наконец затыкаются. Красиво так, что скулы сводит. Скучаю по гречке — тут ее не купишь, вожу из дома в чемодане, надо мной смеются. Эспрессо глотаю ведрами, иначе на лесах в три ночи не выстоишь. В телефоне у меня одно и то же — русское, домашнее, чтоб не так одиноко. Земфира. Тихо, в одно ухо.

Вилла стоит на отшибе, дорога к ней — узкая, между каменными оградами. И есть внизу, у поворота кипарисовой аллеи, такой карман, пыльная площадка под старым дубом. Местные зовут это piazzola. Молодежь заезжает туда по ночам — целоваться, прятаться от родителей, глядеть на огни Флоренции в долине. Обычное дело. Я привыкла: к полуночи внизу вспыхивают фары, гаснут, машина стоит темная час-другой, потом уезжает. Я даже не смотрю. Мне-то что.

Той ночью я стояла на лесах под потолком, счищала копоть с ангельского крыла, и в ухо мне пела Земфира — то самое, тягучее, ласковое и жуткое одновременно:

«Хочешь сладких апельсинов?
Хочешь вслух рассказов длинных?
Хочешь, я убью соседей,
Что мешают спать?»

Внизу, у дуба, зажглись фары. Белый «Фиат», маленький, я его различила в окно. Погас свет. Обычная пара, обычная ночь.

Я вернулась к крылу. Прошло минут двадцать. Или десять. Или пять — кто их считал.

И тогда я услышала.

Два хлопка. Сухих, коротких, негромких — pop, pop. Так лопается не шина; шина бьет глухо, с придыханием. Это было мельче, злее, аккуратнее. Как будто кто-то дважды прищелкнул пальцами о ночь. Я знала этот звук из фильмов, но одно дело — из фильмов, а другое — вот так, вживую, когда он катится по теплому склону и вязнет в оливах.

Потом — тишина. Плохая тишина, набитая до краев.

Я погасила лампу. Не думая — руки сами. И в темноте подошла к окну.

«Фиат» стоял под дубом, темный. А рядом с ним, у водительской двери, стоял человек. Не суетился, не бежал. Стоял спокойно, чуть склонившись к окну машины, и в руке у него горел фонарик — узкий лучик, которым он неторопливо, по-хозяйски, что-то разглядывал внутри. Потом выпрямился. Обошел машину. Открыл багажник. Достал что-то — я не разглядела, но по движению поняла: инструмент. Он не грабил. Он работал. Методично, без спешки, как я счищаю копоть, — слой за слоем.

Вот тут я вспомнила, о чем шептались на вилле хозяева, когда думали, что я не понимаю по-итальянски. Про il Mostro. Про Чудовище с холмов, что годами, десятилетиями находил вот такие пары в вот таких кармашках под звездами. Про мелкий пистолет, всегда один и тот же, про две гильзы одного калибра, что собирали потом карабинеры в траве. Его так и не нашли. Дело закрыли, открыли, снова закрыли. А холмы остались. И кармашки под дубами остались. И привычка молодых заезжать туда в темноте — тоже.

Я стояла у черного окна, в черной комнате, и не дышала. Земфира в выпавшем из уха наушнике пела куда-то в пол, тоненько:

«Только ты об этом не думай,
Только ты об этом молчи...»

Человек внизу закрыл багажник. И — я до сих пор чувствую это спиной — поднял голову. Посмотрел вверх. На виллу. Прямо на мое окно, где секунду назад горела лампа, а теперь чернел квадрат.

Он знал, что лампа только что погасла. Такой не может не заметить, когда в глухой ночи гаснет единственный свет на холме. Он стоял и смотрел — спокойно, терпеливо, как смотрят на работу, которую еще предстоит доделать. Потом наклонился, поднял с земли фонарик, выключил. И темнота внизу стала полной.

А через минуту по узкой дороге между каменными оградами, снизу вверх, к вилле, захрустел гравий под неторопливыми шагами.

Дверь внизу я заперла. Кажется. Или нет — эспрессо, лампа, ангел, я не помнила. Телефон в руке светил один процент батареи и полосу «нет сети» — тут, в холмах, ее никогда толком и не было. Гравий хрустел ровно, размеренно, все ближе. Так ходит человек, которому некуда спешить. Который знает, что дом на отшибе, что дорога одна, что до Флоренции внизу — целая темная долина огней, и все они смотрят вверх, на эти холмы, но ни один не видит, что тут делается.