Не бери на трассе попутчиков

Трасса — она как женщина: если не понимаешь, лучше не садись за руль.

Восемнадцать лет вожу лес по Витебщине. Полоцк — Витебск — Орша и обратно, круг за кругом, будто белка в железном колесе на восемнадцать тонн. Знаю каждый поворот, каждую выбоину, каждый километровый столб, что торчит из тумана, как надгробие. Ночью тут одиноко до звона в ушах. Лес по обе стороны стоит черной стеной, а фары выхватывают из нее только полосу — и все, дальше пустота, в которой может быть что угодно.

Живу в кабине больше, чем дома. Термос, «беломор», кассетник с одной перемотанной до дыр пленкой. Кофе пью растворимый, три ложки, без сахара — сладкий в дорогу нельзя, разморит. Люблю соленое сало с чесноком и краюху, что жена заворачивает в газету. Не люблю останавливаться в темноте. Но останавливаюсь.

Потому что учили так: голосует человек у обочины — подбери. Одному в ночь плохо, а вдвоем дорога короче. Я и подбираю. Кого только не возил — студентов, доярок, солдатиков в самоволке, женщин, спешащих к утреннему автобусу. Разговоришься — и сто верст как не было.

Пленка щелкает, начинается мое. «Вот, новый поворот, и мотор ревет. Что он нам несет: пропасть или взлет, омут или брод — ты не разберешь, пока не повернешь». Я подпеваю, стуча по баранке. Пока не повернешь. В том и штука. На этой трассе каждый поворот может быть последним, и ты не разберешь заранее.

Про женщин с шарфом я знал давно.

Вдоль нашего маршрута их находят не первый год. В кюветах, в посадках, у автобусных карманов. Всегда одинаково: голосовала, села к кому-то — и все. Шарф на шее, свой же, затянут аккуратно, будто с заботой. Милиция сбилась. Потом вроде взяли — судили парня из деревни, тихого, немого почти, и, говорят, дали ему вышку. Народ выдохнул. Ловили — поймали.

Только женщин у обочины находить не перестали.

Я гнал ночью Полоцкую, и в свете фар — она. Голосует. Платок, сумка, взгляд усталый. Тормознул, открыл дверь.

— До Витебска подбросите?

— Садись, дочка. Замерзла ж.

Села. Пахнет от нее сыростью и дешевыми духами. Едем. Она рассказывает про смену на льнокомбинате, про сына в интернате, про то, как боится ездить ночью — вон, слыхали, что творится на трассе, женщин душат. Я киваю. «Не бойся, — говорю, — со мной не пропадешь».

И тут я ловлю в зеркале свое отражение.

В груди дернулось. Потому что смотрю я на нее не так, как смотрю обычно. Я смотрю на ее шарф. Красный, вязаный, свободно намотанный. Смотрю и прикидываю — сам не пойму зачем, — как он затянется. Легко ли. Быстро ли. Успеет ли она.

Я отвожу глаза. Руки на баранке белые.

«Пока не повернешь», — поет кассетник.

Откуда во мне эта мысль? Я честный человек. Восемнадцать лет за рулем, дом, жена, сало в газете. Я никого... Но мысль уже здесь, чужая, холодная, как ключ от чужой двери. И я вдруг с ужасом соображаю, сколько таких попутчиц я подвез за эти годы. Сколько раз глушил кассетник у темной посадки, где никого на версту. Сколько раз просыпался в кабине под утро, а газета с салом лежала нетронутой, будто ночью я ел что-то другое.

За того немого посадили зря. Я это знаю точно.

Откуда я это знаю?

— Вам плохо? — тихо спрашивает она. — Вы побледнели. Может, остановимся?

Впереди в тумане — знак. Автобусный карман. Темный. Пустой. Мой поворот.

Рука сама тянется к рычагу поворотника. Щелк-щелк — желтый отсвет мигает по ее платку, по красному шарфу, по моим побелевшим пальцам.

— Не надо останавливаться, — говорю я ей и не узнаю свой голос. — Прошу тебя. Не разрешай мне остановиться. Что бы я ни говорил дальше — не выходи.

Она смотрит на меня расширенными глазами. Не понимает.

А я поворачиваю руль к карману, и мотор ревет, и я уже не разбираю, кто из нас двоих за рулем.