Морской волк, или Как я всю прогулку пролежал, а пароход и не отчаливал

Морским человеком я заделался в одну минуту. И, доложу вам, зря.

Дело было так. Повесил наш местком объявление: в воскресенье, мол, культпоход на пароходе. По Неве, до самых островов и обратно. Отдых на воде, свежий воздух, буфет и гармонь. Билет — рубль двадцать. Записываться у товарища Пшеничкина, до четверга.

Народ, конечно, загудел. Прогулка — это не собрание, на прогулку всякий рад.

А я стою в сторонке и помалкиваю. Многозначительно так помалкиваю. Потому что вода — это, если хотите знать, моя стихия. В конторе про это не ведали, я и не хвастал. Человек я скромный. Но тут не удержался.

— Пароход, — говорю, — это, товарищи, для меня пустяки. Я на воде, можно сказать, полжизни провел.

Все обернулись. Счетовод Гусев даже очки снял.

— Это как же, Иван Кузьмич? Вы ж в конторе двенадцатый год на одном стуле сидите.

— Сижу, — отвечаю с достоинством. — А до того, извольте видеть, при флоте состоял. Балтика. Волна, качка и прочее в таком роде. Меня, братцы, морской болезнью не проймешь. У меня к воде, что называется, привычка врожденная.

Наврал, разумеется. Не то чтобы совсем уж наврал — был у меня дядя, боцман, и я к нему в Кронштадт ездил. Один раз. Мальчонкой. Но кто ж там будет по мелочи разбираться. Раз человек сказал «Балтика» — значит, Балтика.

И вот — воскресенье.

Пароходик стоял у пристани. Старенький, беленький, с трубой набок. «Товарищ Ухтомский». Народу набилось — весь наш трест да еще из соседнего управления. Гармонист уже разминал меха. Буфетчик раскладывал бутерброды с килькой, по семь копеек штука. Красота.

Я, как морской человек, место занял получше. На самом носу, у борта. Чтоб, значит, ветер в лицо и простор перед глазами.

— Тут, — объясняю окружающим, — самая качка. Кто непривычный — тех сюда не ставят. А я привычный.

Вокруг собрался народ. Слушают. Барышня одна, из машинисток, Верочка, глядит с уважением. Я приосанился.

И тут пароход дернулся. Раз. Другой.

Палуба, чувствую, под ногами пошла ходуном.

— Началось, — говорю значительно. — Отходим.

Расставил я ноги пошире, руки за спину заложил — как дядя-боцман, бывало, стоял. Стою, покачиваюсь. И для пущей убедительности покачиваюсь, пожалуй, чуть сильнее, чем оно того требовало.

Вот тут, братцы мои, со мной и стряслось.

Сперва — ничего. А после под ложечкой засосало. Да так засосало, будто я не бутерброд ту кильку съел, а живьем ее проглотил, и она во мне теперь плавает. В голове помутилось. Верочка передо мной то влево отъедет, то вправо.

— Что это вы, Иван Кузьмич, побледнели? — спрашивает.

— Я? — говорю. — Ничуть. Это солнце. Пойду, пожалуй, в тенек.

И пошел. Вернее сказать — побежал. Вниз, в салон, где лавки. Лег на лавку, глаза закрыл. А оно все хуже. Крутит, вертит, мутит. Пароход, гад, так подо мной и ходит. Наверху гармонь наяривает, народ хохочет, ногами топает — танцуют, стало быть. А я лежу. Морской волк. Зеленый, как та самая килька. И одного у судьбы прошу: чтоб скорее эта проклятая Балтика кончилась.

Полежал я так час. Или полтора. Или все три — кто ж их в таком положении считал.

Заходил пару раз буфетчик, спрашивал, не желаю ли чего. Я рукой махал. Куда мне желать. Мне бы землю под ноги — твердую, надежную землю, и больше от жизни ничего не надо.

Наконец сверху крикнули: «Прибыли! Выходи, товарищи!»

Ну, думаю, слава те. Отмучился.

Поднялся я на палубу — ноги ватные, свет не мил. Держусь за поручень, схожу.

Сошел. И встал столбом.

Потому что вокруг — та же пристань. Та же будка. Тот же фонарь, у которого я два часа назад гоголем стоял.

— Это что ж, — спрашиваю гармониста, — мы уже назад приплыли?

— Куда назад? — смеется он. — Мы, Иван Кузьмич, и не отчаливали. Мотор у него, у «Ухтомского», еще на пристани сдох. Механик два часа под ним ковырялся, да так и не поднял. Ну, постояли, потанцевали, буфет подчистили — и по домам. Тоже, между прочим, культурно вышло.

Стою я, братцы. Держусь за поручень несуществующей качки.

А пароход — вот он. У бережка. Веревкой к тумбе привязан. И никуда он не плавал. И Балтики не было. И волны не было. И качало меня, выходит, от одного собственного воображения да оттого, что я для форсу сам под собой ногами шатал.

А народ на палубе топал вовсе не от качки. От танцев.

Верочка прошла мимо. Глянула.

— Хорошо вы, — говорит, — Иван Кузьмич, море переносите. Всю прогулку пролежали.

И пошла.

Так я в конторе морским человеком и остался. Только теперь, когда объявляют культпоход на воду, я первый к товарищу Пшеничкину записываюсь. И громче всех про качку рассказываю. А сам беру билет — и не иду.

Потому что море, братцы мои, — оно, может, и стихия. Только моя стихия, как выяснилось, — твердый берег да лавка, которая под тобой на месте стоит.