Глазок, или Как я сам себя за грабителя задержал

Есть люди, которые ставят на дверь глазок, чтоб видеть, кто пришел. А я, братцы мои, по гордыне своей поставил умный — чтоб видеть, кто пришел не ко мне, а к соседям. Разница вроде пустячная. А через нее я в одну ночь весь дом на ноги поднял, охрану по тревоге вызвал, кума своего оболгал — а под конец при всем честном чате сам себя же и задержал. Как особо опасного.

Присоветовал зять. Родион.

Есть такая порода родни: приедут раз в месяц, обойдут твою жизнь, как пожарный инспектор чердак, и все-то у них ты живешь неправильно. Глянул он на мою дверь и сморщился.

— Пап, у тебя глазок как при царе Горохе. Дырка и стеклышко. Ты в нем хоть что видишь?

А я в нем и не видел ничего, честно скажу. Видел выпуклую площадку и на ней выпуклого человека — кто такой, разбирай как хочешь. Но признаваться неохота. Я говорю: вижу, мол, все до пуговицы.

— Темнота, — говорит Родион. — Я тебе умный поставлю. «Око-2000». Четыре девятьсот девяносто. С камерой. Все в телефон пишет.

Вот на этом «все пишет» я и попался. Я к слову «все» слаб. Как иной к соли.

Поставили. Штука вышла хитрая: черная блямба на двери, а в телефоне у меня — картинка. Кто мимо прошел, кто у лифта постоял, кто под чужую дверь мешок с мусором подкинул (была у нас такая история, с четвертого этажа, но это отдельный разговор). И главное — архив. Оно тебе все складывает по полочкам, с числом и с часами. Час, минута. Прямо протокол.

И, братцы мои, стал я жить при этом протоколе.

Раньше я как жил. Придет кто в подъезд — а мне и дела нет. А тут — сижу, гляжу в телефон, будто диспетчер на вокзале. К Зинаиде из двадцатой мужчина пришел. С портфелем. Ушел в девять сорок. К Пряникову — коробка с пиццей, а сам Пряников три дня как в отпуске, стало быть, там кто-то живет втихаря. Все я знал. Все видел. И, чего греха таить, в домовом чате «Наш дом, Чапаева, 8» сделался я лицом уважаемым. Чуть что — «спросите у Кузьмича, у него камера».

Возгордился я, товарищи. Ходил по своим шестидесяти метрам, как начальник охраны при большом заводе.

А тут — юбилей у кума Аникина.

Пятьдесят пять. Стол, холодец, тары-бары. Просидел я у него до полночи, а то и позже — кто ж на юбилее часы считает. Домой шел своим ходом, дворами. Ночь. Тихо. Хорошо.

Лег. И только задремал — телефон мой как задрожит.

Открываю: «Око-2000. Обнаружено движение у вашей двери».

Гляжу на картинку — и холодок мне под ребра. У моей двери — мужчина. В шляпе. Стоит, сгорбился, шарит по карманам, к замку клонится. Ночь, глазок в темноте все в зеленое красит, лицо не разобрать. Явный, извините, элемент.

У меня в груди дернулось, как поплавок при поклевке.

Я — в чат. Пальцы трясутся. «Соседи!!! У моей двери посторонний, ломится, ночь, вызываю охрану, будьте бдительны». И фото прицепил. То самое. Мужчина в шляпе.

Чат вскипел мгновенно. Полтретьего ночи, а все как один. Зинаида из двадцатой: «Ой, боже, запирайтесь!». Кто-то: «Звоните в ЧОП, у нас договор!». Я и позвонил. «Барс», охрана наша. Голос сонный, но приехали. Две машины, представьте. Мигалки во дворе. Пол-подъезда высыпало на площадки в халатах — глядят, шепчутся, geroя ждут. То есть меня.

Выходит охранник. Крепкий, с фонарем, лет тридцати. Берет мой телефон, смотрит фото. Долго смотрит. Молчит. Потом — на меня. Потом опять в телефон.

— Дедуль, — говорит, — а вы это... во сколько домой-то пришли?

— Да, — говорю, — за полночь. С юбилея.

— В шляпе?

Я на вешалку скосил глаз. Висит. Моя шляпа. Серая, с ленточкой.

— А глядите-ка на часы, — говорит охранник и тычет в уголок картинки. — Ноль часов сорок минут. Ваша камера, дедуль, ночью сигнал плохо ловит, вот и прислала с опозданием. Через два часа. Не грабитель это к вам ломился. Это вы сами. В дверь свою попасть не могли. Ключом в темноте водили.

Тишина на площадке сделалась такая, что слышно было, как в «Барсе» рация хрипит.

Выходит, я сам за собой два часа следил. Сам себя в чате объявил в розыск. Сам охрану на себя навел. И фотографию свою, при шляпе и при холодце, разослал двумстам соседям с подписью «посторонний ломится».

Зинаида из двадцатой первая и опомнилась.

— Кузьмич, — говорит ласково, — так это ж вы себя и поймали. Ловкий вы человек.

А в чате уже пошло. «Задержан особо опасный Кузьмич». «Один — один в свою пользу». И смайлик. Такой, знаете, с ладошкой у лица.

Охрана уехала. Соседи разошлись, довольные больше, чем с любого юбилея. А я стоял у своей умной двери, при своем умном глазке за четыре тысячи девятьсот девяносто, и думал одну простую мысль.

Прежде, при царе Горохе и выпуклом стеклышке, я хоть и не видел, кто пришел. Зато уж кого-кого, а себя-то в дом пускал без протокола.