Кот, или Как я целый подъезд от одной животной души оборонял

Есть люди, которые заводят кота, чтоб ловил мышей. А я, братцы мои, по гордыне своей завел целую войну — чтоб кота в подъезде не было вовсе. Разница вроде пустяшная. А через нее я весь дом на две партии развел, сам себя в начальники над чистотой произвел — а под конец, в два часа ночи, на карачках, с куском «Докторской» за триста сорок рублей, был сфотографирован и предъявлен всему честному народу. С доказательством.

Телефон мне в руки вложила дочь. Не телефон даже — а погибель мою, если по совести. «Пап, — говорит, — я тебя в домовой чат добавила. Теперь ты в курсе всего». Чат назывался «Наш дом — наша крепость». Крепость. Ох.

Первую неделю я молчал. Читал. Народ там писал — про то, что воду отключат, про машину, что под окном не так стоит, про то, что кто-то опять окурки в цветочный горшок у лифта. Мелко. Я, братцы, сорок лет нормировщиком отработал, у меня к беспорядку глаз наметанный, как у ястреба. Сижу, читаю — и внутри свербит. Свербит и свербит.

А тут — кот.

Объявился он в аккурат у батареи, на первом этаже. Серый, ухо драное, глядит на тебя так, будто это ты у него на площадке живешь, а не он у тебя. И Люська из четырнадцатой — женщина сердобольная, но без царя в голове, прямо скажу, — поставила ему коробку. Тряпочку постелила. Пишет в чат: «Люди, давайте вместе кормить, замерзает же».

И тут меня подняло.

Я, значит, беру телефон — двумя пальцами, я иначе не умею — и печатаю. Долго печатаю, минут сорок. «Уважаемые жильцы. Довожу до вашего сведения, что кормление животного в местах общего пользования есть прямое нарушение. Будет запах. Будут блохи. За блохами придут крысы, а за крысами, товарищи, придет санэпидстанция и штраф на весь дом». Поставил точку. И — с достоинством — отложил трубку в сторону.

Что тут началось.

Полдома — за меня. Порядок, чистота, дети маленькие. Другая половина — за Люську и за кота. Пошло-поехало. Я к утру был уже не просто Иван Тимофеевич из девятой — я был вождь. Знамя. Ко мне в личку писали: «Тимофеич, наведи порядок, на тебя вся надежда». И я наводил. Строчил эти сообщения, как из пулемета. Я про кота знал теперь все: и что он переносчик, и что ничей, и что «доброта за чужой счет — это, граждане, не доброта, а безответственность». Красиво вышло. Сам аж заслушался.

Люська плакала смайликами. А я стоял насмерть.

Только вот какая штука.

По ночам мне не спалось. Не оттого, что совесть, — какая там совесть, я же за порядок бился. А просто не спится, и все тут. И повадился я выходить на площадку, будто воздухом подышать. А кот — он там. Сидит у батареи, ухо свое драное, и молчит. И глядит. Не жалуется даже. Вот что меня, братцы, доконало — что не жалуется.

Первый раз я кинул ему корку. Мимоходом, чтоб отвязался.

На второй — уже колбасу.

А на третью ночь я сидел перед ним на корточках, в тапках на босу ногу, и резал ему «Докторскую» перочинным ножичком прямо на газетку. И говорил ему всякое. Тихо. Что жизнь, мол, брат, она такая — сегодня ты вождь, а завтра вот с котом на полу сидишь, в один тапок обутый. Он слушал. Ел и слушал. Хороший, в общем, вышел собеседник — не перебивал ни разу.

А над подъездом-то, я и забыл, — камера. Новая. Ее тот же чат в складчину и вешал, чтоб окурки ловить. Ну она меня и словила.

Утром просыпаюсь — телефон дрожит, как припадочный. Захожу в чат, а там… фотография. Ночь, площадка, батарея. И я. На карачках. Тапок один слетел, валяется. Рука с колбасой протянута. А подпись — Люськина, ласковая такая: «А вот и наш главный борец за чистоту. Кушать котику носит. В два часа ночи».

Тишина. Секунд на десять.

А потом как прорвало. Хохот. Сто сорок квартир хохочут разом. Смайлики летят, будто салют над рекой. «Тимофеич — золото!» «Вождь-то наш подкармливает!» «Так ты за кота или против, определись!»

И вот тут, братцы, я мог бы сгореть. Провалиться. Стереть все к лешему и в тот чат больше носа не казать до самой пенсии.

А я взял телефон. Двумя пальцами. И написал — коротко, впервые в жизни коротко: «Кот теперь мой. Звать Нормировщик. Кто тронет — будет иметь дело со мной. И с санэпидстанцией».

Нормировщик сейчас спит на моем диване, пузом кверху, и в ус не дует. А я под ним, с самого краешку. И, знаете, места хватает. На двоих-то — оно всегда хватает. Это я вам как бывший вождь говорю.