Формуляр на мое имя

В Томске зимой темнеет в четыре. Не постепенно — сразу, будто кто-то выключает город рубильником.

Я жила на Кузнечном взвозе, в деревянном доме с кружевными наличниками, которые местные показывают туристам, а жильцы проклинают за сквозняки. Каждый вечер я спускалась к проспекту Ленина, мимо резных домов, похожих на пряничные, мимо памятника Чехову — того самого, где писатель стоит босой и кривой, «глазами пьяного мужика». Шла в Научную библиотеку университета. Греться. Врать себе, что готовлюсь к защите.

Читальный зал №3 был на втором этаже. Лампы под зелеными абажурами, запах старого дерева, батареи, которые гудели, как далекий самолет. Тишина. Настоящая, плотная томская тишина, в которой слышно, как за окном скрипит снег под чьими-то валенками и как в тебе самой что-то тихонько сыплется, будто песок в старых часах.

Он работал за стойкой выдачи.

Высокий. Худой той худобой, от которой пиджак висит, как на вешалке. Лет тридцать пять, может, сорок — я так и не научилась угадывать. Волосы с ранней проседью, зачесанные назад небрежно, будто ему было все равно, а мне почему-то — нет.

В первый вечер я подошла заказать Веселовского. «Историческую поэтику». Открыла рот.

— Вам не нужен Веселовский, — сказал он, не поднимая глаз от формуляра. — Вам нужно, чтобы кто-то заметил, что вы не спали три ночи.

Я застыла. Кофе в стаканчике — я пронесла его тайком — качнулся и обжег пальцы.

— Простите?

Теперь он поднял глаза. Серые. Спокойные до неприличия.

— Извините. Профессиональное. — Он чуть улыбнулся, одними уголками. — Двадцать лет за стойкой. Начинаешь читать людей по обложке.

По обложке. Ну да.

Я взяла Веселовского, которого не заказывала вслух, и ушла на свое место. Руки дрожали. От кофе, сказала я себе. Кофе, кстати, был дрянной — из автомата в переходе у Белого озера, где всегда пахнет мокрой шерстью и хлоркой.

*

Второй раз случился через неделю.

Я пришла злая. Разругалась по телефону с научным руководителем, потом с матерью, потом сама с собой — на набережной Томи, где ветер с реки бьет в лицо мелкими иголками. Села в углу. Уставилась в книгу и не прочла ни строчки.

Он подошел сам. Поставил передо мной стакан чая. Горячего. С лимоном.

— Вы не заказывали, — глупо сказала я.

— Вы думали: «Хоть бы кто-нибудь». — Он пожал плечами. — Я — кто-нибудь.

Вот тут в груди у меня что-то дернулось. Как рыба на крючке. Резко, больно, с плеском.

Потому что я именно так и думала. Этими словами. «Хоть бы кто-нибудь».

— Как вы это делаете, — сказала я. Не вопрос. Утверждение того, что делать-то он что-то делает.

Он сел напротив. Впервые. От него пахло не пылью, как я ждала, а чем-то теплым — кедром, что ли. Томск весь в кедре, но от него — особенно.

— Артем, — сказал он. — Меня зовут Артем. А вы боитесь спросить главное, потому что боитесь ответа.

— И какой ответ?

— Что вы не сходите с ума. Что я правда слышу.

Я засмеялась. Тихо, чтобы не нарушать тишину зала. Вышло криво.

*

Мы стали разговаривать. Если это можно так назвать.

Я приходила к закрытию, когда студенты разбредались по общагам на Южной, когда гардеробщица тетя Валя уже дремала над кроссвордом. Он гасил верхний свет, оставлял одну лампу. И мы говорили — я вслух, он иногда отвечал на то, что я не успевала произнести.

Это пугало. И тянуло. Одновременно, до тошноты.

Потому что вы поймите: всю жизнь я пряталась. За вежливыми фразами, за «все нормально», за улыбкой дежурной, как свет в подъезде. А тут — человек, от которого не спрятаться. Стоишь голая. Не телом — хуже. Мыслями.

Однажды я подумала — назло, проверяя: «Ты одинокий и жалкий, сидишь тут со своими книгами, потому что живых боишься».

Он не изменился в лице. Только сказал:

— Да. Все так. А еще вы подумали это, чтобы я разозлился и оставил вас в покое. Потому что вам стало хорошо. А хорошо вам быть нельзя — вы к этому не привыкли.

Я ушла в тот вечер, не попрощавшись. Шла по Ленина, по скрипучему снегу, мимо темных окон, и ревела. Первый раз за год.

*

Он рассказал мне про себя в феврале. Когда Томь встала, и по льду пошли рыбаки с ящиками, как маленькие черные буквы по белой странице.

— Это не дар, — сказал Артем. — Не думайте, что дар. Скорее приговор. Я слышу всех. Всегда. Гардеробщицу, студентов, вас. Тетю Валю, которая жалеет, что вышла за своего Кольку. Профессора, который влюблен в аспирантку и ненавидит себя за это. Весь этот гул. Двадцать четыре часа.

— И как вы живете?

— В библиотеке тише всего. Тут люди приходят думать о книгах. Не о себе. — Он помолчал. — А вы пришли думать о себе. И это было… как музыка после белого шума. Понимаете?

Я понимала. В том-то и ужас.

— А что я думаю сейчас, — прошептала я.

Он подошел близко. Так близко, что я слышала его дыхание. Не стал говорить вслух. Просто наклонился — медленно, спрашивая разрешения не словами, а тем, что читал во мне ответ прежде, чем я сама его знала.

Я думала: «Не надо». И думала: «Пожалуйста».

Он выбрал второе.

*

Весна пришла в Томск грязью и капелью с наличников.

Я защитилась. Съехала бы с Кузнечного взвоза, если бы не он. Осталась. Мы гуляли по Воскресенской горе, где стоит белая пожарная каланча, откуда весь деревянный город виден как на ладони. Пили кофе в «Кухтерине» на площади. Молчали — с ним можно было молчать, потому что молчание он все равно слышал.

И вот тогда я начала бояться по-настоящему.

Не его. Себя.

Потому что человек, который знает каждую твою мысль, — это не любовь. Или не только. Это клетка с открытой дверью: уйти можно, но он услышит, как ты решаешь уйти, еще до первого шага. Он будет знать про другого мужчину раньше, чем ты. Про усталость. Про то, что однажды утром ты проснешься и подумаешь: «Хватит».

Я сказала ему это. Вслух. Хотя зачем.

Артем долго смотрел на реку. Лед уже шел — с грохотом, с треском, огромные плиты налезали друг на друга у Лагерного сада.

— Я могу перестать, — сказал он наконец.

— Что?

— Слышать. Вас. Только вас. Я научился — за эти месяцы. Могу закрыться. И тогда вы будете для меня как все. Загадкой. Обложкой. — Он повернулся. — Хотите?

Вот он, выбор.

Быть прочитанной насквозь — страшно. Быть закрытой книгой на его полке — среди тысяч других — еще страшнее.

Я стою на набережной Томи. Лед идет. Он ждет ответа — и впервые в жизни не знает какого, потому что я сама не знаю. Впервые за долгие месяцы в моей голове тишина, которую он не слышит.

И я все думаю: а вдруг он уже закрылся. Вдруг он проверяет.

Вдруг он ждет, что я скажу вслух.