Двугривенный, или Как я одного извозчика насквозь видела

Есть женщины, которые садятся на извозчика просто. Назвала улицу, села, поехала — и едет себе, как барыня, глядя на спины лошадиные без всякой задней мысли. А я не такая.

Я, милые мои, ежели сажусь на извозчика, то это уже не поездка, а поединок. Умственный. И в этом поединке я до последнего гроша стою за свою правоту — потому что деньги мои, а обмануть меня желающих на белом свете больше, чем звезд на небе.

Надобно мне было в тот четверг к Лизавете Карповне, на именины. От нашего дома до ее — рукой подать, всякий знает. Ну, полверсты. Ну, версту, ежели идти в обход, мимо аптеки, где я не хожу из принципа (провизор там смотрит так, будто я ему должна).

Выхожу к стоянке. Стоит один. Борода лопатой, шапка набекрень, глаза хитрые — я таких за версту чую.

— К Скворцовым, на Мещанскую. Сколько?

— Полтинник, барыня.

Полтинник! Я даже засмеялась. Тихо, чтоб не обидеть, но так, чтобы он понял: перед ним не дитя, а человек, знающий цену и деньгам, и себе.

— Голубчик, — говорю, — да ты в уме ли? Тут ходу-то на пятиалтынный.

— Так лошадь, барыня, овес нынче кусается.

Овес у него, видите ли. У них всегда овес, когда с меня требуют, и всегда — сено даровое, когда я мимо иду. Знаю я эти песни. Пою сама, когда с прачкой торгуюсь.

— Двугривенный, — говорю твердо. — И ни копейкой больше. Хочешь — вези, не хочешь — вон другой стоит.

Другого, положим, не стояло. Но он этого не знал, а я стояла к пустой стоянке спиной — с достоинством, как памятник.

Борода крякнул. Пожевал губами. Посмотрел на небо, будто там, среди облаков, записана настоящая цена. И сдался.

— Садитесь уж. Разорили вы меня, барыня.

Вот оно! Вот это чувство. Не могу его вам передать как следует — это когда в груди делается тепло и просторно, и весь мир вдруг устроен справедливо, и ты в нем — не дура какая, а стратег.

Села. Едем.

Едем.

Едем, милые мои, так, будто лошадь эта не овес ела, а размышляла о вечности. Шажком. С остановками. У каждого фонаря она задумывалась, у каждой лужи философствовала. Борода на облучке молчал — но молчал победно. Я это спиной чувствовала.

— Что ж ты, — не выдержала, — так плетешься?

— За двугривенный, барыня, шибче нельзя. Совесть не велит. За полтинник — оно бы летели.

Ах, вот как. Ну и пусть. Я не гордая. Я лучше приеду позже, зато с сознанием, что тридцать копеек — тридцать! — остались при мне, а не ушли в чужую бороду.

Пока ехали, я эти тридцать копеек в уме и так поворачивала, и эдак. На тридцать копеек, между прочим, фунт хорошей колбасы. Или билет в синематограф, да еще на семечки останется. Или два аршина ленты, той, палевой, что я третью неделю в лавке глазами ем.

Приехали. К Скворцовым. Опоздала, конечно. Гости уже за столом, холодец съеден, наливка почата, а меня встречают тем особенным взглядом, каким встречают опоздавших: и рады, и попрекнуть хотят.

Слезаю. Достаю двугривенный. И тут, милые мои, на меня накатило.

Накатило благородство. Победитель ведь может позволить себе широту — на то он и победитель. Стоит бедный человек, борода честная, лошадь худая, овес кусается…

— На, — говорю, — голубчик. И вот тебе еще гривенник. За труды.

Сунула. И вошла в дом королевой — расплатившейся, справедливой, доброй.

А за столом Лизавета Карповна и спрашивает:

— Что ж ты, душа моя, пешком не пришла? Тут же три двора всего. Я пирог из печи вынула — ты б как раз горячего застала.

Три двора.

Сижу я, значит, ем холодную рыбу и считаю. Считаю, кто кого. Двугривенный да гривенник — вышло тридцать копеек. Ровно те самые, которые я у бороды с боем отвоевала. Отвоевала — и ему же отдала, своими руками, за то, что он меня полверсты вез со скоростью раздумья.

Выходит, я его перехитрила на тридцать копеек, а после сама себе эти тридцать копеек и подарила. Через его карман. Красиво вышло. Ничего не скажешь.

Но вы вот что поймите, милые мои. Пешком-то всякая дура дойдет. А ты поди дойди с победой. С сознанием собственной силы. С тем самым теплым и просторным в груди.

Это, я вам доложу, дороже колбасы.

Хотя ленту палевую все-таки жалко.