Контейнер, или Как я в родной конторе вора ловил, а поймал себя

Есть люди, братцы мои, которые обед на работу носят просто. Сунул бутерброд в пакет, сжевал его над клавиатурой, крошки смахнул — и доволен, как кот на батарее. Тихий человек. Ему хоть что в тот холодильник ставь, хоть не ставь — он и не глянет.

А я не таковский.

Ежели я обед из дому взял, то это уже не обед, а, можно сказать, семейная реликвия в пластиковой таре. Жена мне котлеты кладет. С гречкой. И сверху — огурчик малосольный, отдельно, чтоб гречку не мочил. Тара синяя, с защелками на четыре стороны, восемьсот сорок рублей за набор из трех. Я эту тару берегу пуще паспорта.

И вот прихожу я во вторник к обеду. Открываю холодильник — а полки-то нашей общей, конторской, набиты, как трамвай в час пик. Чужие пакеты, чей-то творожок, банка с чем-то бордовым, которую никто не трогает уже, я думаю, с самой Пасхи.

А моего контейнера нет.

То есть как — нет? Я его в девять утра своими руками на вторую полку поставил. Слева. Под морозилку. Я даже помню, что защелку одну не дожал — торопился.

Нету.

Тишина. Я стоял перед этим гудящим белым шкафом и слушал, как он себе урчит, будто ему и дела нет до всей моей человеческой трагедии; а под ребрами у меня уже завелся этакий мерзкий холодок, знаете, когда понимаешь, что тебя, честного человека, при полной, можно сказать, конторе взяли и обокрали.

Обед украли, братцы. Котлеты. Гречку. Огурчик.

Ну, тут во мне справедливость и проснулась. Лучше б спала.

Первым делом я пошел в наш рабочий чат. «Уважаемые коллеги, — пишу, — довожу до сведения. Из общего холодильника пропал синий контейнер с домашним обедом. Прошу вернуть. Без претензий. По-человечески».

Молчание.

Только Верочка из бухгалтерии поставила сердечко. А толку с ее сердечка? Обед-то оно назад не принесет.

Жду час. Тишина, как в сберкассе перед закрытием. И тут меня, что называется, понесло. Я, Аркадий Семеныч, двадцать два года в одной конторе просидел и знаю: ежели сразу не пресечь — завтра весь этаж по чужим контейнерам пойдет, и наступит, извините за выражение, анархия.

Пишу второе. Построже. «Коллеги. Речь идет не о котлетах. Речь идет о принципе. Если в коллективе завелся человек, который берет чужое, — это, товарищи, диагноз. Предлагаю установить в кухне камеру».

Вот тут чат и ожил.

Леонид Палыч из отдела логистики написал, что камера в кухне — это, между прочим, нарушение личного пространства, и он лично против, потому что ходит туда чай пить, а не сниматься в кино. Верочка убрала сердечко. А новенькая, Оксана, которая и месяца не проработала, возьми да напиши: «А может, вы сами съели и забыли?»

Съел и забыл. Это я-то. Который контейнер бережет пуще паспорта.

Я аж привстал.

Но виду не подал. Человек я сдержанный, интеллигентный, у меня отец, между прочим, завскладом был — а там без выдержки нельзя. Отвечаю ей вежливо, с достоинством: «Оксана. Я свой обед помню поштучно. Две котлеты, гречка, огурец. Такое не забывают».

И пошел вести следствие лично.

Допросил уборщицу — тетя Галя божится, что ничего не выбрасывала, только пол мыла. Заглянул под все полки. Проверил морозилку — вдруг кто по рассеянности запихнул. Даже в кабинет к начальнику зашел, под видом отчета, а сам глазами по столу — нет ли где моей синей тары.

Нет нигде.

К трем часам я был уже не человек, а прокурор. Голодный прокурор — это, я вам доложу, страшная сила. В животе революция, а в голове одна мысль: найти и осрамить. Прилюдно.

И вот я решаю: раз камеры не дают — устрою засаду сам. Сажусь напротив кухни, будто по работе, а сам в дверной проем гляжу. Кто, думаю, к холодильнику подойдет с виноватым лицом — тот и есть наш герой.

Сижу. Гляжу. Полчаса. Или час. Кто считал.

И тут в кухню заходит Оксана. Та самая. Открывает холодильник, достает синий контейнер — синий, братцы! с защелками на четыре стороны! — и несет к микроволновке.

Все. Попалась.

Я выхожу — грудь колесом, справедливость впереди меня на два шага идет. «Оксана, — говорю, и голос у меня как у следователя из телевизора, — а вот теперь потрудитесь объяснить коллективу, чей это контейнер».

Она на меня посмотрела. Устало так. И говорит:

— Мой, Аркадий Семеныч. Я такие же покупала. В том же магазине, набор из трех, восемьсот сорок.

Открывает. А там — паста. С курицей. И помидорка черри сбоку. Никаких котлет. Никакой гречки.

Я стою.

А она — не со зла, а по-доброму даже — и говорит:

— А вашу-то тару, может, вы в другой холодильник поставили? У нас же на четвертом этаже, в переговорной, тоже кухня есть. Вы утром через четвертый шли, кофе брали.

Четвертый этаж.

Переговорная.

Кофе.

И тут, братцы мои, меня как током. Утром лифт не работал, я по лестнице шел, на четвертом свернул за кофе — и туда же, в чужой холодильник, свой контейнер и сунул. Слева. Под морозилку. Защелку не дожал.

Поднялся я на четвертый — а он там. Стоит себе. Синий, родной, нетронутый. Котлеты. Гречка. Огурчик отдельно.

Весь день, значит, я вора искал. Камеры требовал. Диагнозы коллективу ставил.

А вор, выходит, я сам себя и обокрал. С утра. По рассеянности.

В чат я написал коротко: «Коллеги. Контейнер нашелся. Всем спасибо». И камеру больше не поминал.

А котлеты, братцы, к трем часам остыли. Впрочем, я их и холодными съел. С огурчиком. Молча. Как человек, который наелся не столько гречки, сколько собственной справедливости.