Дневничок, или Как я внука через экран в люди выводила

Телефон мне, братцы мои, испортила любовь. Бабкина. А она, если хотите знать, злее материнской: времени у бабки мало, а надежды — с горкой.

Внук у меня Гоша. Пятый класс «Б». Учится... ну, учится. А как именно — про то раньше я узнавала раз в четверть, из бумажки. Классная руководительница выводила туда цифры и ставила подпись с закорючкой. И жили мы с той бумажкой мирно, как две старухи на лавочке.

А тут дочь приезжает. Садится. И говорит таким голосом, каким объявляют хорошее: «Мама, поставлю тебе „Дневничок“».

Это, объясняет, журнал такой электронный. Будешь Гошины оценки видеть прямо в телефоне. В ту же минуту, как учитель поставит. Живьем.

Поставила. Ткнула пальцем раз, ткнула два. И уехала.

А я осталась. Одна. С телефоном, в котором теперь, извольте видеть, поселилась вся Гошина судьба — поминутно.

Первую неделю я, братцы, от этого экрана не отходила. Как сторож от склада. Гоша еще сидит в школе, портфель под партой, а я уже знаю: русский — пять, чтение — пять, а по труду четыре, и то, я так понимаю, за то, что табуретку не туда прибил. В отца пошел, царствие ему.

И вот тут во мне что-то повернулось.

Вышла я во двор. Сижу с бабами — с Тамарой да с Зинаидой Марковной, которая всю жизнь мне глаза колет своей внучкой-музыкантшей. И между делом, будто невзначай, роняю: «А Гоша-то мой опять пятерочку. По русскому». И телефончик так поворачиваю, чтоб цифра поблескивала.

Зинаида скисла. А мне того и надо. Тщеславие, братцы, штука такая — тихая, а гложет хуже изжоги.

С того дня я в этот дневничок заглядывала, как в зеркало. Не Гоша учился — я красовалась. Каждая его пятерка была вроде как моя. Я ее заработала. Терпением, борщами и тем, что двенадцать лет назад не дала дочери все бросить.

И так бы жить да радоваться. Да не тут-то было.

Вторник. Утро. Пью я чай, гляжу в экран — и чай мне поперек горла встал.

Двойка.

Красная, жирная, посреди Гошиной чистой строчки, как таракан на скатерти. По какому предмету — я в очках-то не разобрала, но двойка, братцы, она и без очков двойка. Ее нутром чуешь.

В груди у меня дернулось — не то чтоб сердце, а будто кто крючком поддел и потянул. Как это — двойка? У моего Гоши? У которого вся строчка в пятерках, как грядка в редиске?

Ошибка. Учительский недосмотр. Произвол.

Я, надо сказать, женщина смирная. Но когда трогают мое, святое, — во мне просыпается прокурор. И прокурор этот сел за телефон.

В том дневничке, оказывается, есть чат. Для родителей. Свят-свят. И я туда, значит, входу и пишу. Culturно пишу, с достоинством, но твердо:

«Уважаемая Марина Сергеевна. На каком, извиняюсь, основании ребенку поставлена двойка? Ребенок готовился. Ребенок способный. Прошу разобраться и цифру убрать».

Отправила. Сижу. Сердце стучит, как чайник перед свистком.

А в чате — тишина. Все родители, тридцать человек, молчат и, я так понимаю, читают. Как в театре, когда занавес пошел.

Минуту молчат. Две. Я не выдержала — дописала: «Молчание, граждане, есть согласие. Требую справедливости».

И тут понеслось. Одна мамаша пишет: «А наш вообще ничего не учит». Другая: «Марина Сергеевна всегда придирается». Третья — за учительницу горой. Пошло, братцы, как весенний ледоход: льдины друг на друга лезут, трещат, кто кого.

Я сижу в углу этого ледохода — довольная. Подняла народ. Я, Клавдия Петровна, шестьдесят восемь лет, поставила весь пятый «Б» на дыбы одним пальцем.

Гордость меня распирала — не влезала в кофту.

К обеду в чат вошла сама Марина Сергеевна. Учительница. И написала. Спокойно так, культурно, без единого восклицательного знака — а от этого-то и жутче:

«Клавдия Петровна, здравствуйте. Скажите, пожалуйста, в каком месяце вы видите двойку?»

Я пишу гордо: «В сентябре! Вот, перед глазами!»

Пауза.

«Клавдия Петровна. У нас сейчас октябрь. Вы, похоже, открыли архив. За прошлый год. Эту двойку Гоша исправил еще год назад. Он у вас, между прочим, один из лучших».

Тишина.

Настоящая. Гулкая. Такая, что я услышала, как за стеной у Тамары капает кран.

Сижу я, братцы мои, с этим телефоном в руке — как с гранатой, у которой сама же чеку и выдернула. Архив. За прошлый год. Я, дура старая, целое утро воевала с оценкой, которую внук исправил, когда еще в четвертый ходил.

А весь чат, все тридцать человек, это прочитали. И — молчат. Но я-то знаю, как молчат люди, когда им смешно.

Вечером пришел Гоша. Кинул портфель. И с порога, весело: «Баба, а мне сегодня пятерку по математике! Настоящую, живую!»

А я сижу на табурете у окна. И не радуюсь.

Не потому, что пятерка плохая. Хорошая пятерка. А потому, братцы, что дошло до меня наконец: не мои это пятерки. И не мои двойки. Его. Гошины. А я так, сбоку — с борщом да с телефоном.

«Молодец, — говорю. — Иди руки мой».

А «Дневничок» тот я с телефона не стерла. Куда там. Только теперь, прежде чем воевать, я сперва число смотрю. Год. И месяц.

Возраст, братцы, ума не всегда прибавляет. А осторожности — это да. Это завсегда.