Чечевица, или Как я одну неделю душой питалась

Духовностью я до тридцати двух лет не интересовалась. Вовсе. Ела, спала, по воскресеньям краснела в церкви от духоты — и была, кажется, счастлива той глупой животной радостью, какой счастлива кошка на теплом подоконнике.

А потом меня позвали к Лидии Карловне.

У Лидии Карловны по четвергам собирались люди особенные. Не то чтобы умные — умных я побаиваюсь, — а именно особенные: они говорили о душе так, будто она у них лежала в комоде, отдельно от прочего белья, переложенная лавандой. Я сидела тихо. Я вообще в гостях делаюсь тиха и значительна — это у меня вместо ума.

И вот подают телятину.

Хорошую, между прочим, телятину — я сразу определила, что фунт ее копеек сорок, не меньше. И только я нацелилась, как Лидия Карловна отодвинула тарелку — брезгливо, одними пальцами, — и сказала:

— Я, знаете ли, трупов не ем.

Трупов. Вот так, запросто, через весь стол. У меня вилка повисла в воздухе, как муха в сиропе.

Оказалось — вегетарианка. Оказалось, что мясо есть грубость, тяжесть и мрак, что от него густеет мысль и портится цвет лица, а все одухотворенное человечество давно перешло на чечевицу да орехи. Говорила она долго, с придыханием, и все кивали. И телятина на блюде как-то сразу сделалась неприличной. Будто я не котлету ем, а что-то про себя такое нехорошее всем показываю.

Домой я шла пешком. Думала.

А наутро объявила Аграфене, что мяса в доме отныне не будет.

Аграфена — кухарка моя, женщина без фантазии, но с характером, — поглядела на меня, как на треснувшую чашку: вроде и жаль, а пить уже нельзя.

— А щи? — спросила она.

— Без говядины.

— Так это ж не щи. Это вода зеленая.

— Это, Аграфена, духовность.

Она ничего не ответила. Она умела молчать так, что хотелось ей приплатить, лишь бы перестала.

Первый день прошел прекрасно. Я была горда. Я ходила по комнатам легкая, одухотворенная и немножко голодная — но голод этот был какой-то возвышенный, приятный, будто я не есть хотела, а парила над собственной передней.

На второй день я съела всю чечевицу. И орехи. И еще немного свеклы на пару, от которой, не скрою, никакой возвышенности, а одно расстройство.

Третий день помню смутно.

Помню только, что на Невском, проходя мимо колбасной Чичкина, я остановилась. И стояла. И смотрела в витрину так долго и так нежно, как не смотрела, кажется, ни на одного мужчину за всю свою жизнь. Окорок лежал там розовый, лоснящийся, честный. Он не говорил о душе. Он вообще молчал. И от этого делался только дороже.

Я устояла. Запишите это где-нибудь: я устояла.

На четвертый день зашла Лидочка Басова — та самая, что все знает раньше всех. Увидела мое лицо и ахнула:

— Душечка, да на вас же лица нет!

— Это, — говорю, — одухотворенность.

— Это малокровие, — говорит. — Вам бы бифштекс с кровью.

И ушла. А слово «бифштекс» осталось. Ходило за мной по квартире, садилось на стул, ложилось со мной спать. Бессовестное слово.

На пятый день сдалась не я. Сдался организм — я тут, прошу заметить, ни при чем.

Был четверг. Опять у Лидии Карловны. И опять телятина — видно, та же, что и в прошлый раз, только с другого боку. И все опять про душу, и Лидия Карловна опять отодвинула тарелку своими бледными пальцами...

А я не отодвинула.

Я, признаться, не очень помню, как это вышло. Помню — тишина. И все смотрят. У Лидии Карловны брови уехали куда-то под самую прическу. А передо мной — пустая тарелка, вычищенная до самого рисунка, до синей незабудочки на донышке. И вилка в руке. И такое во мне спокойствие, такая сытая, животная, кошачья благодать, что хоть мурлычь.

— Вы... едите труп, — сказала Лидия Карловна тихо, как о покойнике.

И тут меня осенило. Знаете, как осеняет только очень голодного и только что очень наевшегося человека.

— Доктор велел, — сказала я, опустив глаза. — Малокровие. Я бы рада душой-то питаться, да доктор не пускает. У меня, говорит, организация тонкая. Другой может, а мне — нельзя.

И что бы вы думали?

Закивали. Все. С уважением. Оказалось, страдать животом за тонкую организацию — это даже духовнее, чем чечевица. Это, можно сказать, высший сорт. Лидия Карловна глядела теперь на меня почти с завистью и под конец шепнула, что у нее, кажется, тоже что-то с составом крови, и не дам ли я адрес доктора.

Доктора у меня никакого не было.

Но адрес я дала. Колбасная Чичкина, дом двенадцать. Пусть сходит. Там, по крайней мере, про душу не врут.