Лифт, или Как я свояка механизмом угощал

Дом наш был с лифтом.

Сообщаю я это не ради хвастовства, а для порядка — чтобы вы с самого начала понимали, откуда у всей истории ноги растут.

Въехали мы по ордеру. Шесть этажей, перила крашеные в благородный такой цвет — не то бордо, не то просто бордовый, кто его разберет. А посередке, в железной клетке за решеткой, — он. Стоит. Поблескивает. И медная табличка: «Поднимать не более трех лиц».

Три лица. Это вам, братцы мои, не фунт изюму.

Жил я на пятом. И, доложу вам честно, первое время ходил пешком — из некоторой, что ли, робости перед механизмом. Нажмешь, бывало, кнопку, а он где-то в утробе дома загудит, заворочается, как живой. Боязно. Но потом обвык. И не просто обвык, а, можно сказать, возгордился. Другой человек живет себе под лифтом и в ус не дует. А я — пятый этаж, механический подъем, медь, решетка. Культура.

И вот пишу я в Лигово свояку.

Свояк мой, Назар Ильич, человек был уважаемый, но темный. Жил в домишке одноэтажном, деревянном, с крыльцом и с геранью. Воду носил из колонки. И на все городское глядел с подозрением — вроде как корова на велосипед.

Пишу ему: заезжай, мол, Назар Ильич, погостить. Посмотришь, как люди в культуре живут.

Про лифт — ни полслова. Приберег. Козырь, он на то и козырь, чтоб его напоследок выкладывать.

Приехал Назар Ильич в субботу. С мешком. В мешке — гусь, сало и какая-то, извините, живность, которая всю дорогу возилась и выражала недовольство.

Поднимаемся. Я его подвожу к клетке — небрежно так, будто всю жизнь при лифтах состою.

— А это, — говорю, — Назар Ильич, лифт. Механический подъемник. Сейчас мы с тобой на пятый этаж вознесемся, не трудя ноги.

Назар Ильич на решетку поглядел. На трос поглядел. Мешок к груди прижал.

— Я, — говорит, — Гриша, пешком. Мне спокойнее.

Ну вот. Весь козырь — коту под хвост.

— Как это пешком? Да ты что! Да люди за это удовольствие... да тут механизм! Садись, не позорь.

Насилу уговорил.

А при лифте состояла у нас гражданка Пружкина — лифтерша. Женщина строгая, с книгой. В книгу она записывала, не знаю уж что, но записывала основательно, с нажимом. Сидела на табурете и всякого входящего обмеряла глазами, как таможня.

— Двое? — спрашивает.

— Двое, — говорю с достоинством. — И мешок.

— Мешок за лицо не считается, — отвечает Пружкина и чего-то себе пометила.

Поехали. Загудело, поплыло. Назар Ильич побелел и вцепился в меня, как утопающий. Гусь в мешке заорал благим матом. А я стою посередке клетки, еду вверх и чувствую себя, братцы, прямо именинником. Вот оно. Вот она, жизнь.

Приехали. Вышли. И тут бы мне и успокоиться.

Да гордость, она ведь без тормозов.

— А хочешь, — говорю, — еще разок? Вниз и обратно? Ты, Назар Ильич, не всмотрелся толком, как оно устроено.

И покатились мы вниз. Потом вверх. Потом я вспомнил, что папиросы в пальто внизу забыл, — и опять вниз. И опять вверх. Назар Ильич уже и не белел — он как-то весь посерел и только шептал: «Гриша, уволь». А Пружкина на своем табурете всякий раз чиркала в книге. Чирк. Чирк.

Накатались. Пошли гуся есть.

Хорошо посидели. Назар Ильич к утру отошел, повеселел, даже про лифт сказал, что, мол, действительно — механизм, не поспоришь.

А в понедельник спускаюсь я на службу — и возле самого моего лифта, на стенке, бумажка. Приклеена. И на бумажке от руки, но четко:

«Довожу до сведения жильцов. Некоторый гражданин с 5-го этажа в субботу катался на лифте без всякой надобности взад и вперед семь раз, чем производил износ троса и расход государственного электричества. Просьба к гражданину совесть иметь. Лифтерша Пружкина».

Семь раз. Она, оказывается, считала.

Стою я перед этой бумажкой, а мимо жильцы идут. На бумажку смотрят. На меня смотрят. И вроде как складывают одно с другим.

А тут, на беду, и Назар Ильич со своим мешком спускается — уезжать. Прочитал. Губами пошевелил. Посмотрел на меня этак... с жалостью, что ли.

— Да-а, — говорит. — У нас в Лигове, Гриша, оно, конечно, скучнее. Зато про тебя на стенке не пишут.

Взял мешок и пошел пешком.

А я остался. При лифте, при меди, при культуре. И при всем честном народе — вор государственного электричества, семь раз подряд.

С тех пор, братцы, хожу пешком. Пятый этаж. Оно, может, и дольше — зато совесть чистая и трос целый.