Железный лакей, или Как я тележку для грязной посуды два часа манерам учил

Уважение я, братцы мои, ставлю выше сытости. Другой набьет брюхо чем попало — и счастлив, как гусь перед дождем. А мне этого мало. Мне надо, чтобы меня покормили с понятием. Чтобы салфетку подали. Чтобы в глаза поглядели и сказали: кушайте, мол, на доброе здоровье. Без этого кусок не лезет.

И вот на этом самом уважении я нынешней осенью и погорел. Начисто. В пельменной.

Позвал меня свояк, Генрих Осипович. Открылась, говорит, на Садовой пельменная — да не простая. С модным уклоном. Я, конечно, пошел. Пельмени я уважаю, а тут еще и уклон. Грех не поглядеть.

Зашли. Ну и ну.

Помещение светлое, стены голые, на столах — стекляшки какие-то светятся. Народу полно, а официантов — ни единого. Сидят люди, тычут пальцами в стол и чего-то ждут. Странно, думаю. Но виду не подаю. Я человек бывалый.

Сели мы к окну. Я, по привычке, руку поднял. Этак культурно, двумя пальцами — дескать, любезный, подойди. Никто не идет. Я повыше руку. Генрих мне: «Да не маши ты, тут через экран заказывают». А я ему: «Генрих Осипович, я сорок лет руку поднимаю, и всегда ко мне шли. Пойдут и теперь».

Не пошли.

Зато выехало.

Из-за угла, братцы мои, выкатывается этакое. Белое, на колесиках, сверху полки, мигает синей лампочкой. Едет тихо, с достоинством, людей объезжает. Я так понял — официант ихний. Новой, значит, системы. Ну, думаю, поглядим, какое у вас тут обслуживание.

Подъезжает он к соседнему столику, постоял, поморгал — и дальше. Я ему рукой — сюда, мол, голубчик. Он повернулся — и ко мне. Подкатил. Встал.

Молчит.

Я жду «здравствуйте». Жду «что изволите». А он стоит как тумба и жужжит себе под нос. Меня, братцы, аж в жар кинуло. Это что ж, думаю, за порядки такие? Живого человека заменили на тумбочку — ладно, прогресс. Но тумбочку-то поздороваться могли научить?

«Молодой человек, — говорю я ему строго. — Это, конечно, все техника и прогресс. Но поздороваться с гостем — это, извините, азбука. Это первое, чему учат. Ну-ка?»

Молчит. Лампочкой мигает.

Генрих меня в бок толкает: «Брось, люди смотрят». А я уж вошел. Меня, когда я за культуру встал, с места не сдвинешь — хоть трактором волоки.

«Хорошо, — говорю. — Зайдем с другого конца. Повторяй за мной. При-ят-но-го. Ап-пе-ти-та. Ну? Чего молчишь, казенная ты душа?»

Молчит. А я ему про уважение. Я ему про то, что раньше, может, и машин таких не было, а «мерси» говорили даже ломовые извозчики. Я ему, можно сказать, целую лекцию прочел. Минут двадцать. Или сорок — кто ж там считал.

А он, подлец, слушал.

Стоит и слушает. Я, грешным делом, даже возгордился. Вот, думаю, какое на меня действие. Я эту железяку перевоспитываю, а она внимает — не то что иной живой гражданин. Народ кругом притих, тоже слушает. Приятно.

Тут я расщедрился. Достаю из кошелька полтинник — монетку, пятьдесят рублей — и кладу ему на полочку. «Это тебе, — говорю. — За старание. Приучайся, брат, что труд людьми уважается».

И он — пикнул.

Пикнул, братцы мои, и голосом тоненьким, бабьим, произнес: «Спа-си-бо». И поехал себе дальше.

Ну тут я совсем. Я даже привстал. «Генрих! — кричу. — Видал? Сказал! Я его научил! С одного, можно сказать, раза!»

А Генрих сидит красный, как помидор, и в стол глядит.

Подходит барышня. Администраторша ихняя, Леночка по бейджику. Улыбается вежливо, но этак, знаете, сквозь зубы.

«Мужчина, — говорит. — Я прошу прощения. Но вы уже два часа разговариваете с тележкой».

«С официантом», — поправляю я с достоинством.

«Нет, — говорит. — С тележкой. Для грязной посуды. Она ездит по залу и собирает со столов тарелки. Официантов у нас нет вовсе. Заказ — вот через этот экран, вы на него, к слову, за весь вечер ни разу и не взглянули. А „спасибо“ она говорит каждому, кто что-нибудь ей на полку поставит. Вы ей, получается, пятьдесят рублей чаевых за грязную тарелку пожаловали».

Тишина.

Я сижу. Генрих сидит. Пельменей мы, между прочим, так за весь вечер и не заказали — потому как я два часа кряду воспитывал тумбочку на колесах, которая всю дорогу смирно ждала одного: когда же я с нее наконец объедки сниму.

А она, подлая, уже у самых дверей стоит. И лампочкой мигает.

Довольная.