Завивка, или Как я на полгода чужой красавицей заделалась

Есть дамы, которые завивают волосы, чтобы сделаться красивее. А я, братцы мои, по слабости душевной завилась, чтобы сделаться заметнее. Разница вроде пустяковая. А через нее я на целых полгода из собственной жизни вышла — и прожила их жиличкой при своей же голове.

Виновата Липочка.

Есть такая порода женщин: сами несчастны насквозь, до самой подкладки, а чужое счастье устраивают с большим вкусом и совершенно даром. Приходит она ко мне во вторник, садится у примуса, греет руки — руки у нее вечно как у покойницы — и говорит этак нараспев: «Маруся, ты себя запустила. Ты на кого стала похожа? На собственную маму. А маме твоей, между прочим, было бы теперь семьдесят».

Я, конечно, в слезы. Но не сразу. Сперва поглядела в зеркало — а там и вправду не я. То есть я, но какая-то предыдущая. Гладкая, к голове прилипшая, будто волосы языком причесали.

«Завейся, — говорит Липочка. — Перманент. Шесть месяцев держится. Аппаратом. Наука».

Вот тут меня и подкосило. Шесть месяцев!

Я, надо вам сказать, к арифметике слаба, а к выгоде чутка, как кошка к салу. Прикинула: девять рублей пятьдесят — деньги, спору нет. Сеня за них две получки хмуриться будет. Но ведь это — на полгода! Это выходит по полтора рубля в месяц за красоту. За полную, гарантированную, научную красоту. Дешевле трамвая, если ездить каждый день.

Так я сама себя и уговорила. Не красотою даже. Бухгалтерией.

Парикмахерская была на углу, называлась «Греза». Ни грез там, ни намека. Помещение представляло собою... ну, коридор. Иначе не скажешь. А посредине коридора стоял он.

Аппарат.

Описать его я вам не берусь. Вообразите люстру, которая сошла с ума и решила сделаться осьминогом. С потолка на проводах свисали железные зажимы, штук тридцать, и все дрожали. Мастер, madame Роза, женщина усатая и решительная, усадила меня под это, накрутила каждую прядь на бигуди, а к бигудям прицепила зажимы. И щелкнула рубильником.

Что было дальше — помню плохо. Голову грело. Потом пекло. Потом мне показалось, что я — котлета, и что меня жарят с двух сторон, а перевернуть забыли. «Терпите, — говорила madame Роза, листая журнал. — Красота, она через страдание». И листала. И страдала, между прочим, при этом одна я.

Вышла я через два часа. Другая.

Вот честное слово — другая. Из зеркала на меня глядела дама. Кудрявая, пышная, с этакими барашками на висках. Незнакомая, но, прямо скажу, эффектная. Я ей даже кивнула из вежливости. А она мне.

Дома первым не узнал меня кот. Зашипел, выгнулся и ушел под комод жить. Сеня поднял глаза от газеты, поглядел на меня внимательно, вежливо привстал — и говорит: «Вам кого, гражданка?»

Я думала, шутит. А он не шутил. Он минуты три не понимал, что это я. А когда понял — как-то сник. «Маруся, — говорит, — а куда ты дела Марусю?» И это, братцы мои, был не вопрос. Это был диагноз.

Ну да я не для Сени старалась. Я старалась для вечера.

А вечер был знатный: у Пряниковых, по случаю новоселья в отдельную комнату. Собиралась вся квартира и полдома вдобавок. Вот там-то, думала я, кудри мои и сыграют. Там меня и заметят.

И заметили.

Вхожу. И — тишина. Все обернулись. Пряникова, хозяйка, всплеснула руками: «Ах, какая прическа! Господи, какая прическа! Это где ж такую делают?» И пошло. Весь вечер только и разговору было, что о прическе. Прическу хвалили, прическу трогали, прическу просили повернуться в профиль. Одна барышня даже адрес «Грезы» записала на манжете.

А меня — нет.

Меня как-то и не было. Стояла я под собственными кудрями, как вешалка под хорошим пальто. Сеня — и тот весь вечер танцевал со мною чинно, под ручку, вежливо, как с приятной незнакомой дамой, которую ему представили и с которой неловко молчать. «Вы прекрасно завиты», — сказал он мне за ужином. Мне. Жене. За которую двадцать лет назад свататься ходил через весь город пешком.

И тут я поняла всю мою бухгалтерию.

Я ведь как считала: заплачу девять пятьдесят — и стану заметнее. А вышло — заплатила девять пятьдесят и пропала. Начисто. Заметной сделалась прическа. А я под ней притихла, как бедная родственница, которую пустили пожить в чужой красивой квартире и велели не шуметь.

Шесть месяцев, братцы. Гарантия. И держалась она, подлая, честно — все шесть до единого. Мастер не обманула. Наука не подвела. Полгода в моем зеркале жила эффектная кудрявая дама, ела мой хлеб, носила мои платья и принимала мои комплименты. А я все это время ходила при ней вроде прислуги. Причешу ее утром — и в сторонку.

К весне кудри мои обвисли, разгладились, сошли на нет. И вот однажды поутру гляжу в зеркало — а там опять она. Гладкая, к голове прилипшая, усталая.

Предыдущая.

И знаете, я ей так обрадовалась, что чуть не заплакала. Здравствуй, говорю, Маруся. Насилу тебя дождалась.