Велюр, или Как я в райцентре кина не поглядел

Есть люди, братцы мои, которые в кино ходят глядеть кино. Сел, притих, глаза в экран — и до самого конца ему хоть потолок над головой вынеси, он и не сморгнет. А я не таковский. Я в кино хожу... да и сам не знаю, за чем. За справедливостью, что ли. Чтоб все по-людски.

И вот через эту самую справедливость я в прошлое воскресенье в райцентре целого фильма не поглядел. А четвертак отдал. Как честный человек.

Дело было так. Приехал я в райцентр по делу — за косой. Косу не достал, зато возле кинотеатра «Восход» гляжу — афиша. «Земля наша». Про хлеборобов, стало быть. Ну, думаю, раз уж все одно приехал, схожу. Уважу культуру.

Взял билет. Ряд седьмой, место четырнадцатое. Пошел, сел. Хорошо сел, удобно — прямо посередке, чтоб, значит, вся картина как на ладони.

И тут он.

Садится, паря, прямо передо мной этакий гражданин. Не садится даже — воцаряется. В шляпе. И шляпа на нем, я вам доложу, не шляпа — а копна. Велюровая, серая, с полями во всю ширь. Городская. Такую наденешь — и вроде уж не человек, а памятник самому себе.

Гаснет свет. Пошла картина. А я гляжу — и не гляжу. Потому как передо мной вместо экрана — этот самый велюр. Комбайны там ходят, пшеница волнами, а мне видать одну тулью да краешек затылка. Красота, одним словом.

Потерпел я. Минуты три потерпел. Или пять. Кто их в темноте считал.

Потом наклонился и вежливо, культурно так, дышу ему в поля:

— Гражданин. А гражданин. Шляпочку бы сняли, а? Не видать ведь.

Молчит. Сидит, как пенек на меже. Будто не ему.

— Товарищ дорогой, — я громче. — Головной убор, говорю. В помещении. Люди сзади сидят, между прочим. Люди хлеб растят, а вы им шляпой заслоняете.

Тут он повернул ко мне пол-лица. Одну щеку. И говорит, тихо, с достоинством:

— Сидите и не мешайте. Смотрите свое кино.

Вот тут, братцы, во мне и дернулось. Как рыба на кукане дернулось, под самыми ребрами.

— Как это — свое?! — говорю. — Оно у нас с вами общее! Народное! Я за него, между прочим, двадцать пять копеек внес, наравне с вами! А вы мне на эти деньги — тулью!

Зашикали. Со всех сторон зашикали, как гуси. «Тише вы!», «Дайте глядеть!», «Что за люди!». А одна бабка сзади меня локтем в спину: сядь, мол, сокол, не застуй сам.

— Я-то сяду, — оборачиваюсь. — Я, мамаша, худой, я не помеха. А вот велюр этот весь экран заслонил, будто он один тут хлеб убирал!

Весь ряд загудел. Одни за меня — верно, дескать, чего в шляпе-то расселся. Другие за него — а тебе чего надо, сиди ниже, коль такой правдолюб. Разделился зал. На передовиков и на отстающих.

А гражданин в шляпе — ноль внимания. Сидит истуканом. И через это его спокойствие меня совсем разобрало. Уж не про кино думаю. Про принцип.

— Вы, — говорю ему в затылок, шепотом, но так, чтоб пробрало, — вы, гражданин, эгоист. Вот вы кто. Вам бы одному всю пшеницу заслонить, а до людей и дела нет.

И вот тут-то оно и вышло.

На экране музыка потише, диктор голосом торжественным: «А теперь — о лучших людях нашего района». И пошли по одному. Доярка. Тракторист. И — комбайнер. Крупно так дали, во весь экран. Стоит человек у машины, орден ему на грудь вешают, а он щурится от солнца и шапку в руках мнет от смущения.

И зал ахнул.

— Тихон Егорыч! — крикнул кто-то сбоку. — Гляди, наш Тихон Егорыч! На экране!

Я на экран. Потом на шляпу. Потом опять на экран.

Он.

Тот самый. Что передо мной сидел. Только там, на полотне, молодой, без велюра, с медалью — а тут, в седьмом ряду, старый уже, в городской шляпе, которую я с него полкартины стягивал за народную справедливость.

Сел я. Тихо-тихо сел. Будто меня и не было тут вовсе.

А он, Тихон Егорыч, так и досидел до конца в своей шляпе. Не снял. Гордый оказался человек. Или, может, наоборот — стеснительный. У таких это, я заметил, рядышком живет: гордость да стеснение. За одним забором.

Вышли на улицу. Светло, воробьи галдят. Я мнусь, слова подобрать не могу — вроде и повиниться надо, а язык колом.

Он сам подошел. Поглядел на меня без злобы, вроде даже с жалостью.

— Ты, паря, не серчай, — говорит. — Шляпа-то и вправду великовата. Жена в городе взяла, у дочки. Говорит — солидно, к твоему, говорит, ордену. А я в ней, вишь, как гриб под лопухом. И снять неловко, и сидеть неловко.

Повернулся и пошел. Солидно так пошел, под велюром своим.

А я стою. И до того мне муторно сделалось — не передать. Ведь я его, героя, за эгоиста при всем зале объявил. Из-за собственной макушки.

С той поры, братцы, я в кино сажусь в самый задний ряд. Где уж ничья голова не мешает, хоть в трех шляпах приходи. Сижу, гляжу на экран.

И ни шута не вижу. Потому как все думаю про Тихона Егорыча.