Веер, или Как я целый вечер молча объяснялась, а объяснилась мимо

Тонкостью обращения я, признаться, гордилась всегда.

Другая дама войдет в залу, сядет и сидит, как сундук с приданым: красиво, дорого, а разговору от нее — что от печки. Я же полагала, что женщина с воспитанием обязана говорить даже тогда, когда молчит. Особенно когда молчит. В молчании-то вся тонкость и прячется.

И вот кузина Жоржетта, вернувшись с вод, привезла мне книжечку. Тоненькую, в полтинник ценою, с золотыми буквами, которые уже начали облупляться по краям. «Язык веера» — значилось на обложке. Внутри же, братцы мои — то есть, простите, судари мои, — внутри открывался целый мир.

Оказывается, веером можно сказать все.

Приложишь к правой щеке — «да». К левой — «нет». Медленно обмахиваешься — «я свободна, и сердце мое покойно». Быстро — «ревную, страдаю, не подходите». Уронишь — «мы навеки друзья». А если раскрыть и держать у самых глаз, этак поверх кружева, — это уже признание, от которого порядочная женщина сама должна себя беречь.

Я выучила все за две ночи. Веер купила за три рубля семьдесят — черепаховый, с блестками.

Случай представился скоро. У предводительши давали вечер, с тапером и пальмами в кадках, и съехалась вся наша тоска уездная — в перчатках и с надеждами. Я села так, чтобы свет падал выгодно, и стала ждать предмета.

Предмет нашелся. Инженер путей сообщения, Викентий Павлович, проездом из губернии. Высокий, с усами, глядел значительно и ел мало — верный признак натуры возвышенной. Я раскрыла веер и повела им вдоль щеки. Медленно. «Я свободна».

Он достал платок и промокнул лоб.

У меня в груди что-то тепло перевернулось. Он понял! Платок у глаза — по книжечке — означал «тоскую в разлуке». В разлуке со мной, хотя мы и не разлучались, но разве это важно для душ, которые нашли друг друга через пальмы и тапера?

Я ответила. Приложила веер к правой щеке: «да».

Викентий Павлович чихнул.

Знатоки меня поймут: чих в книжечке не описан, но я рассудила по общему смыслу — волнение. Мужчина волнуется. Я опустила глаза и сложила веер пополам, что значило нежное «не торопитесь, я еще только привыкаю к мысли о вас».

Он посмотрел на часы.

«Время, — прочла я, — для нас остановилось». Боже, какая тонкость в этом человеке! Иной бы подошел, наговорил пошлостей про погоду и ангажемент на кадриль, а этот — весь в безмолвии, весь в намеках. Мы беседовали уже битый час, а не сказали ни единого слова. Я была счастлива так, как бывают счастливы только женщины, которые сами все придумали.

Мазурку я ему простила — он танцевал с какой-то толстой особой, но делал это, как мне казалось, нарочито дурно, чтобы я не ревновала.

Потом он уронил перчатку.

Тут я чуть не лишилась чувств. Уронить — «мы навеки друзья»! Он объяснился. При всех, молча, одной перчаткой — объяснился. Я уронила веер в ответ. Он покатился под стул к старичку в орденах, и старичок долго, кряхтя, доставал его тростью, а я сидела пунцовая и торжествующая, как именинница.

К концу вечера Викентий Павлович встал и пошел.

Ко мне.

Я успела умереть и воскреснуть трижды. Сложила веер у сердца — «располагайте мною». Он приблизился, поклонился и произнес первые за весь вечер слова:

— Сударыня. Простите великодушно за смелость. Я весь вечер наблюдаю за вами издали и не нахожу покоя.

Веер мой замер.

— Не откажите, — продолжал он, — представить меня вон той барышне, что сидит подле вас. Которая весь вечер так скромно, так тихо сидит, не шелохнувшись. Вот, думаю, воспитание. Вот натура. Не то что эти, прости господи, что машут опахалами, будто их мухи одолели.

Барышня подле меня была Леночка. Кузина. Та самая, что сидела, как сундук с приданым.

Я представила. А как же. Тонкость обращения обязывает.

Веер я после того вечера убрала в комод. Он там и лежит — черепаховый, за три рубля семьдесят, со всеми своими блестками и признаниями, которых никто так и не прочел.

А Леночка нынче Викентьевна. И муж ее, говорят, молчит за столом целыми днями.

Вот уж кому веер ни к чему.