Тройная, или Как Егор Пронин рыбаком слыл

Егора Пронина в Малых Бродах держали за рыбака. Не за первого на деревне — первым был дед Никанор, — а за второго, что, если разобраться, обиднее всякого первенства. Первый живет спокойно. А второй всю жизнь доказывает.

И доказывал Егор одним манером. Ухой.

Тройной. С дымком, с головешкой из костра, с тем секретом, про который он говорил вполголоса, глядя куда-то мимо собеседника, будто там, за плечом, стояла сама тайна и слушала, не проболтается ли. «Тут, брат, рука нужна, — говорил Егор. — Рука да совесть. Кто рыбу магазинную в котел сует, тому уху варить — грех один».

Жил бы он так и дальше, тихо царствуя над своим котелком у реки. Да приехал зять.

Зять был городской, инженер, при очках и при мнении. Мнение у него имелось на все — на погоду, на политику овощеводства, на то, как Егор колет дрова (неправильно). Сели ужинать. Егор, само собой, выставил уху. Свою. Тройную.

Зять хлебнул. Пожевал губами. И сказал — не зло, а хуже, чем зло, — со снисхождением:

— Картошку зря кладете, папаша. Уха с картошкой — это уже суп рыбный. А настоящая уха — она прозрачная должна быть. Как слеза.

В Егоре что-то дернулось. Как поплавок, когда снизу берет большая, серьезная рыба, — тихо ведет, а внутри все обрывается.

— Как слеза, — повторил Егор ласково. — А ты, Валера, много ль ухи в жизни сварил? Своей? Из своей рыбы?

— При чем тут рыба. Тут технология.

Вот с этого слова — «технология» — все и покатилось.

К субботе про спор знала вся деревня. Не то чтобы кто-то нарочно разносил. Само пошло, как дым от костра, — низко, стелясь, во все дворы. Бабы у колодца обсуждали технологию так, будто всю жизнь ничего другого не варили. Мужики хмыкали в кулак и ставили — кто на Егора, кто на зятя, а дед Никанор, главный на деревне рыбак, ни на кого не ставил. Сидел на завалинке и жмурился на солнце, как кот, у которого в подполе три мыши и все его.

Решили — котлы. Два. У реки, на Ершовой косе, при народе.

Егор не спал ночь. Ходил по избе, гремел чем-то, шептал. Жена, Настасья, лежала лицом к стене и один раз только сказала в темноту:

— Из-за юшки-то. Взрослые люди.

— Молчи, — ответил Егор. — Тут не юшка. Тут честь.

Утро выдалось — чисто с картинки. Река дымилась. Народу набежало — как на кино, честное слово. Мальчишки на иве, бабы с семечками, кто-то даже гармонь припер, хотя при чем тут гармонь, никто не знал.

Поставили два котла. Зять колдовал над своим по науке — с термометром (термометр он привез с собой, что вызвало у мужиков отдельное, глубокое молчание). Егор колдовал по совести. Головешку — раз. Секрет — два, ладонью прикрыл, чтоб не подглядели. Дымок пошел такой, что у деда Никанора, говорят, слеза выступила. Хотя, может, от дыма.

Судить позвали Никанора. Кому же еще. Первый рыбак — он и судья первый.

Дед подошел важно. Взял ложку у зятя. Похлебал. Пожевал беззубым ртом, посмотрел в небо.

— Водичка, — сказал. — Чистенько. Для больных хорошо.

Зять покраснел. Народ хохотнул.

Взял дед ложку у Егора. Тут все притихли — даже гармонь замолчала. Похлебал. Еще похлебал. Зажмурился. И держал так долго, обстоятельно, что Егор уж начал расти на глазах, шириться в плечах, будто его насосом накачивали славой.

— Уха, — сказал наконец дед. — Настоящая. — И, обернувшись к народу, добавил задумчиво, как о погоде: — Хороша рыбка попалась. Та самая, что я Егору в четверг с машины продал. Мороженую. Судака. Три штуки, по рублю двадцать. Он ишо торговался.

Тишина.

Потом кто-то на иве прыснул. За ним — второй. И пошло, покатилось по косе, по берегу, по всей деревне — хохот, до слез, до икоты, до того самого места, где смешное кончается и начинается что-то теплое и немножко жалкое.

Егор стоял с ложкой. Красный. И вдруг — сам засмеялся. Первый. Громче всех.

— Ну и что, — сказал он, отсмеявшись и утирая лицо рукавом. — Ну, судак магазинный. А уху-то я сварил! Своей рукой! Вот пущай Валера из моего судака такую сварит — тогда и поговорим про технологию.

И, знаете, крыть было нечем. Потому что уха и вправду вышла — тройная.

Зять уехал в понедельник. А Егора в деревне с тех пор держат уже не за рыбака.

За повара. Что, если разобраться, честнее.