«Тройка, семерка, туз»: Германн выходит на стендап и рассказывает, как проиграл рассудок

*Свет гаснет. Луч прожектора выхватывает человека в темном сюртуке. Он подходит к микрофону слишком близко — как будто хочет его допросить.*

— Добрый вечер. Меня зовут Германн. С двумя «н». Да, я знаю, что звучит как опечатка. Я инженер. По профессии я экономлю. На всем. На дровах, на ужине, на радости. Вторую «н» мне навязали еще при рождении — иначе, поверьте, я бы и ее срезал.

*Редкие смешки.*

— Тихо. Хорошо. Я привык.

Знаете, чем занимается порядочный офицер по вечерам? Играет. Карты, вино, чужие деньги. А я? Я стоял в углу. Смотрел. Три года смотрел, как эти прекрасные, глупые, богатые мальчики спускают состояния за ночь — и не поставил ни рубля. Ни. Одного. Рубля.

Потому что у меня был план.

*Пауза. Он оглядывает зал.*

— У всех нищих есть план, вы замечали? «Расчет, умеренность и трудолюбие — вот мои три верные карты». Я это говорил вслух. С серьезным лицом. Взрослый мужчина. При свидетелях.

А потом мне рассказали историю.

Жила-была старуха. Графиня. Восемьдесят семь лет, парик набок, три служанки и лицо, которое пережило четырех французских королей. И вот когда-то, в молодости, в Париже, она проигралась. В пух. И некий граф Сен-Жермен — тот еще персонаж, полукудесник-полужулик, в наше время он бы вел курсы по крипте — шепнул ей три карты. Три. Она поставила. Отыгралась. Три карты подряд — и все вернула.

Три карты.

*Он поднимает три пальца. Медленно.*

— И вот сижу я, инженер, человек цифр и таблиц, и понимаю: расчет, умеренность и трудолюбие — это, конечно, прекрасно. Но три карты — быстрее.

*Смех в зале.*

— Вы смеетесь. А я начал ходить под ее окнами. Каждый вечер. По морозу. Как сталкер, только вместо Зоны — старая графиня, которой я в правнуки гожусь. И вот я вижу в окне девушку. Воспитанницу. Лизавету. Бедную, тихую, забитую — короче, идеальную. Целевая аудитория.

И я пишу ей письмо.

Любовное.

Проблема? Я не умею писать любовные письма. Я умею писать сметы. Поэтому я списал. Из немецкого романа. Дословно. Немецкий любовный роман, дамы и господа. Это как признаваться в любви инструкцией к стиральной машине. «Ты есть свет очей моих, шаг первый, вставить деталь А в паз Б».

*Зал хохочет.*

— И знаете что? Сработало. Вот что меня в людях восхищает и пугает одновременно.

Она назначает свидание. Ночью. Тайный ход, лестница, «идите прямо, не сворачивайте, дверь налево». Романтика. И я иду. Только… не к ней.

*Он замолкает. Смотрит в пол.*

— Я иду в спальню к бабушке.

*Одинокий нервный смешок откуда-то с балкона.*

— Нет-нет, не то что вы подумали. Хотя вы уже подумали, я вижу. Я прячусь за портьеру и жду, пока графиню разденут, снимут парик, разберут по частям — она на ночь буквально разбиралась, как походный стул — и уложат в постель. И тогда я выхожу.

Старая женщина. Ночь. Из-за занавески выходит мужчина.

В мою защиту скажу: я был очень вежлив.

— «Сударыня, — говорю, — не пугайтесь, ради бога. Мне не нужны ваши деньги. Мне нужны только три карты».

*Он разводит руками, изображая саму разумность.*

— По-моему, отличное начало разговора. Гораздо лучше, чем у большинства. Я не грабитель! Я даже не вор. Я просто хочу секретную комбинацию из вселенной, нарушающую все законы теории вероятности. Всего-то.

Она молчит.

Я уговариваю. Я умоляю. Я — внимание — встаю на колени. Инженер. На колени. Перед мертвым, простите, еще живым париком.

Я говорю: «Может, это связано с ужасным грехом, с продажей души? Так продайте — мне! Я готов взять грех на себя, только назовите карты!»

Тишина.

И тогда я… достаю пистолет.

*Долгая пауза. Он говорит очень тихо.*

— Я не собирался стрелять. Клянусь. Он был даже не заряжен как следует. Я просто хотел… убедительности. Знаете, как в переговорах. Показать серьезность намерений.

А она посмотрела на меня. И умерла.

*Он застывает.*

— Вот так. Без выстрела. Просто взяла и умерла. От испуга. Восемьдесят семь лет держалась — четыре короля, две революции, чума, — а тут пришел я с незаряженным пистолетом и вопросом про карты. И все.

Я убил бабушку арифметикой.

*Кто-то в зале ахает, кто-то смеется.*

— Ага. Смешно и не очень. Держитесь, дальше веселее.

На похоронах — я, конечно, пришел, я же приличный человек, я убил ее вежливо — я подхожу к гробу. И мне кажется… она подмигнула. Мертвая графиня. Подмигнула мне из гроба. Левым глазом.

Я, разумеется, решил, что это нервы. Выпил. Много. Лег спать.

И ночью она пришла.

Белый халат, шаркает туфлями. Стоит надо мной и говорит: «Я пришла к тебе против воли. Мне велено исполнить твою просьбу». И называет:

Тройка. Семерка. Туз.

*Он произносит это как молитву.*

— «Играй по одной карте в сутки. Больше в жизни не играй никогда. И — женись на Лизавете, которую ты, между прочим, поматросил ради меня».

Призрак, который в финале дает совет жениться. Моя жизнь — это тещин анекдот, рассказанный с того света.

*Смех.*

— И вот финал. Приезжает в город богач Чекалинский, банкомет, король игры. Первый вечер: я ставлю все, что у меня есть — сорок семь тысяч, все, что скопил за годы умеренности и трудолюбия. Тройка. Выиграл. Второй вечер: семерка. Выиграл. Удваиваю. Утраиваю. Весь город на меня смотрит, как на чудо.

Третий вечер. Все деньги на кону. Я открываю карту. Туз!

— «Туз выиграл!» — говорю.

А Чекалинский так тихо: «Дама ваша убита».

Я смотрю.

У меня в руках не туз.

Пиковая дама.

И она — она щурится и усмехается. Старуха. Из карты. Опять подмигивает.

*Он смотрит в зал. Долго. Улыбается неправильной улыбкой.*

— Обсчитался. Один раз в жизни, дамы и господа. Инженер. Человек, который три года не ставил ни рубля из чистого расчета — обсчитался на одной-единственной карте. Поставил на туза, вытащил бабушку.

Теперь я в Обуховской больнице. Палата семнадцать. И знаете, что я делаю целыми днями?

*Он наклоняется к микрофону. Шепотом.*

— Тройка, семерка, туз… Тройка, семерка, дама… Тройка, семерка, туз…

*Свет гаснет.*

— Спасибо, вы были прекрасны. Лиза, если ты в зале — прости. И — не пиши мне писем из немецких романов. Это, оказывается, отталкивает.