Следы до калитки

Снег выпал за ночь — ровный, чистый, как новая простыня, еще пахнущая магазином.

Я это к чему. По такому снегу видно все. Мышь пробежит — видно. Синица сядет — три крестика и ямка. Деревня Гостенки под Тверью, жилых домов тут — три, если считать бабку Зину, которая больше лежит, чем живет. Остальные заколочены. Я остался на зиму один: дом матери, продать рука не поднимается, бросить — совесть не велит. Топлю печь. Колю дрова. Разговариваю с котом, кота зовут Боцман, серый, наглый, и он единственный тут, кто меня слушает. Хотя и он вполуха.

Так вот. Утром я вышел на крыльцо с ведром — за снегом, воду топить, колодец промерз.

И встал.

От моего крыльца через весь двор к калитке шла цепочка следов. Одна. В одну сторону — от дома к калитке. Кто-то вышел с моего порога и ушел за ворота.

А обратных не было. И «туда», к дому, тоже не было. Понимаете? Не было следов, которые вели бы КО мне. Только ОТ меня. Будто человек появился прямо на моем крыльце — из воздуха, из двери, из ничего — и пошел к калитке. Один раз. Ночью.

Я мужик спокойный. Я сначала подумал про Боцмана — но Боцман спал на печи, я его оттуда за шкирку снимал утром, теплого. Кот не носит сорок пятый размер.

Сорок пятый. Я к следам это сразу отметил, механически, глазом плотника: большие, глубокие, с «елочкой» на подошве. Хороший протектор. Зимний.

Дальше — логика. Я в логику верю больше, чем в бабки-Зинины разговоры про «ходоков».

Версия первая: кто-то пришел вечером, пока снег еще не лег, старый снег утоптал, а ночью досыпало и старые отпечатки скрыло — остались только те, что человек оставил уже по свежему, уходя. То есть пришел по бесснежью, а ушел по снегу. Логично? Логично. Я аж выдохнул.

Пошел по следам к калитке — проверить.

Калитка была на щеколде. Изнутри. Я сам ее накидываю на ночь, привычка городская, здесь-то воровать нечего, но накидываю. Щеколда — с моей стороны двора. Снаружи ее не подцепишь, я эту железку сам ковал, там хитрый упор.

Следы подходили к калитке вплотную. И там кончались. У самой доски, у щеколды, накинутой изнутри.

Дальше, за калиткой, на дороге — ни одного отпечатка. Ровное поле, чистая простыня, до самого леса.

Человек дошел до моей запертой изнутри калитки и... все. Не перелез — забор бы осыпался, снег с верхней жерди не тронут. Не открыл — щеколда с моей стороны. Просто дошел и перестал быть.

Я стоял с пустым ведром и мерз.

Версия вторая, которую я себе тут же и придумал, потому что первая рассыпалась: я сам. Лунатик. Встал ночью, вышел, дошел до калитки, вернулся, а обратные следы... замело? Но замело бы тогда и те, что «от дома». Снег-то один на всех.

И все-таки я пошел в дом, к печи. Там, у порога, стояли мои валенки. И зимние ботинки — те самые, с «елочкой», сорок пятый, других у меня и нет.

Сухие.

Абсолютно сухие, теплые снизу от печки. Я их вчера поставил сушиться и не трогал. По снегу в них никто не ходил — ни я, ни лунатик, ни черт лысый. А след во дворе — их. Один в один протектор, я сравнил, приложил подошву к отпечатку рядом. Моя подошва. Мой размер. Мой рисунок.

Только мои ботинки стояли в доме. Сухие. А следы уже подмерзали на морозе снаружи.

Я растопил печь пожарче в тот день. Не помогло, если честно, — грело руки, а внутри все равно тянуло холодком, под ребрами, мерзким таким.

Боцман к калитке не подходит теперь. Совсем. Раньше носился по всему двору, а тут — доходит до середины, садится и смотрит на калитку. Долго. Как будто там кто-то стоит и смотрит в ответ.

Снег с тех пор ложился еще раз пять. Следов больше не было — я каждое утро проверяю, первым делом, еще до ведра.

Одного не пойму. И это меня, знаете, держит.

Если тот, кто вышел из моего дома, был в моих ботинках — а он был, я подошву тыщу раз сверил, — то в чем тогда всю ту ночь ходил я сам?