Между песнями кто-то дышит

Ночной эфир — это исповедальня для тех, кто больше никуда не дозвонился. Днем народ звонит поздравить тещу с юбилеем. А ночью — чтобы убедиться: на том конце провода еще кто-то дышит.

Меня зовут Гера. Двенадцать лет я веду «Волну» — местную станцию на набережной в Самаре, третий этаж старого здания напротив пивзавода, где по утрам так пахнет солодом, что слюна течет. Студия крохотная. Пульт, микрофон на пружине, стакан черного чая с чабрецом — всегда с чабрецом, потому что от него горло не садится к четырем утра, а голос — это все, что у меня есть.

Правила простые. С полуночи до шести — я и город. Люди звонят, я ставлю песни. А когда линия под утро пустеет, я всегда завожу одну и ту же. Цоя. «Спокойная ночь».

*Тем, кто ложится спать —
Спокойного сна.
Спокойная ночь.*

Такой ритуал. Я желаю городу спокойной ночи, и город засыпает.

Он позвонил в ноябре. В три с чем-то.

— Гера, — сказал голос. Ровный. Без выражения, будто читал по бумажке. — Ты сегодня в зеленом свитере. Тебе идет.

Я усмехнулся в микрофон, ответил что-то про камеры, которых у нас нет. Свитер и правда был зеленый. Ну, совпал человек. Бывает.

Он перезвонил через неделю. Продиктовал в эфир набор букв и цифр — вперемешку, как считалочку сумасшедшего. Сказал: кто разгадает — узнает, где искать. Что искать — не уточнил.

Я списал на психа. У нас таких — каждую третью ночь.

Потом пришло письмо. Обычный конверт в почтовом ящике станции, без марки — значит, приносили ручками. Внутри лист в клетку, а на нем кружок с перечеркнутым крестом. Такой... прицел. И три строки той же тарабарщины. И приписка внизу, аккуратным почерком: «Это говорит тот, кто не спит. Мне нравится слушать твой эфир. Мне нравится слушать, как они засыпают».

Я отнес письмо в милицию. Пожали плечами. Хулиганство.

А звонки продолжались. Он всегда знал. Знал, что я пил чай, а не кофе. Знал, что в среду задержался и вышел не в шесть, а в полседьмого. Знал, что я срезаю через сквер за Драмтеатром, мимо той скамейки, где фонарь давно не горит.

— Ты зря там ходишь один, Гера, — сказал он в ту ночь. — В сквере темно. Там удобно.

— Удобно для чего? — спросил я. Голос у меня дрогнул, и он это услышал. Я понял, что услышал, потому что он выдохнул. Тихо. С удовольствием.

— Поставь мне песню, — сказал он вместо ответа. — Ту, что ты всегда ставишь под утро. Про спокойную ночь. Мне под нее хорошо... работается.

И повесил трубку.

Я не поставил. Впервые за двенадцать лет — не поставил.

Сидел в наушниках, в пустой студии, и слушал, как гудит несущая частота. Знаете этот звук? Когда эфир пустой, но не мертвый. Как будто в трубе кто-то стоит и ждет, пока ты заговоришь.

Дальше было хуже. Он начал присылать вырезки. Из газет — про людей, которые «не проснулись». Одна старушка на Безымянке. Мужчина у речного вокзала. И каждый раз — за день до того, как об этом написали в газете. Понимаете? За день до.

Он знал раньше газет.

Последнее письмо пришло вчера. Я сижу с ним сейчас, в прямом эфире, и читаю вам, потому что больше некому. Внутри тот же прицел. И одна строчка:

«Сегодня я не буду звонить. Сегодня я приду. Оставь дверь открытой и поставь мою песню».

Дверь в студию я запер. Оба замка. Проверил трижды.

Сейчас четыре утра. За стеклом — пусто, коридор, лампа мигает. Чай остыл. Впрочем, он и горячим был так себе.

Я не ставлю песню.

Телефон на пульте молчит. Молчит. Молч—

Стоп.

Он звонит.

А я точно помню, что отключил линию.

*Тем, кто ложится спать...*

Кто из вас это включил?