Подпись, или Как я одного председателя в племенные быки произвел

В районную газету «Заря Приладожья» меня взяли литсотрудником осенью семьдесят шестого. Литературным — это громко сказано. Я подписывал фотографии, вычитывал сводки по надоям и раз в неделю сочинял заметку под рубрикой «Люди наших полей». Восемьдесят рублей. Плюс уважение, которое, как известно, к жалованью не прибавляется.

Редактор наш, Николай Степанович, был человек осторожный до святости. Он боялся всего: обкома, орфографии, сквозняков и собственной секретарши Люси. Каждую полосу он подписывал так, будто ставил подпись под чистосердечным признанием.

— Главное — подписи под снимками, — говорил он мне. — Текст люди не читают. А подпись читают все. И запоминают.

Он как в воду глядел.

В пятницу верстали праздничный номер к завершению уборочной. На первую полосу — два снимка. Их принес фотограф Рудик, парень способный, но живший в постоянном тумане: то ли влюблен, то ли не выспался, то ли и то и другое сразу.

На одном снимке — председатель колхоза «Рассвет» Егор Кузьмич Пряхин. Стоит в кепке, руки за спиной, лицо значительное, как у памятника, которому еще не решили, кому.

На другом — колхозная гордость. Племенной бык-производитель по кличке Атаман. Восемьсот сорок килограммов чистого достоинства. Тоже, между нами, с лицом.

Подписи я написал заранее, на двух отдельных бумажках. Под Пряхина: «Егор Кузьмич Пряхин. Двадцать лет во главе колхоза. Спокоен, надежен, требователен». Под Атамана: «Атаман. Вес 840 кг. Нрав смирный. Дает отличное потомство».

А дальше — обычное дело. Верстка, шум, Рудик роняет пепел, Люся зовет пить чай, кто-то ищет линейку. Бумажки на столе лежали рядом. Две одинаковые бумажки. Понимаете уже, да?

Понимаете.

Номинально виноват был метранпаж. Фактически — я. По совести — все понемногу и осень вообще.

Номер вышел во вторник. Тираж четыре тысячи двести. Под фотографией председателя стояло: «Атаман. Вес 840 кг. Нрав смирный. Дает отличное потомство». А под быком, соответственно: «Егор Кузьмич Пряхин. Двадцать лет во главе колхоза. Спокоен, надежен, требователен».

Первой засмеялась почта. Потом рынок. Потом весь райцентр. К обеду газету спрашивали в киоске так, как не спрашивали никогда, — брали по два экземпляра, один читать, один соседу.

Николай Степанович заперся в кабинете. Он не кричал. Кричать он боялся тоже. Он сидел бледный и повторял:

— Позвонит. Он позвонит. Сейчас позвонит.

Телефон стоял на столе, черный, тяжелый, как приговор. Мы смотрели на него вчетвером. Рудик первый раз за год был совершенно трезв.

Зазвонил в три часа.

Николай Степанович снял трубку так бережно, будто она могла взорваться. Послушал. Побледнел еще на тон — я думал, дальше некуда, оказалось, есть куда. И вдруг говорит:

— Что?.. Простите, Егор Кузьмич, я не совсем...

Оказалось вот что. Пряхин звонил не из-за того, что его назвали быком. Про себя он даже не заметил — снимок и снимок, стоит человек, ну стоит. Оскорбило его другое.

— Вы под Атаманом что написали?! — гремело в трубке так, что слышали все. — «Двадцать лет во главе»! Атаману три года от роду! Три! Это же смех — трехлетнему быку двадцать лет службы приписали! Люди подумают, я в отчетах вру! Немедленно опровержение!

Николай Степанович открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— То есть... вас не смущает, что вы там... в качестве быка?

— А что бык? — искренне удивился Пряхин. — Бык справный, колхозный. Честь. Ты мне возраст поправь, а быка не трожь.

В следующем номере мы дали поправку. Мелким шрифтом, в уголке: «В праздничном выпуске допущена неточность. Возраст быка-производителя Атамана следует читать: три года. Редакция приносит извинения».

Про председателя — ни слова. Он так и остался, в подшивке за семьдесят шестой, смирного нрава, весом восемьсот сорок, с отличным потомством. И, знаете, никто в районе не возражал.

Меня, к моему изумлению, не уволили. Николай Степанович вызвал, долго молчал, потом сказал глухо:

— Тираж разлетелся. Из области звонили — интересовались, чем мы народ так расшевелили. Я сказал: острые материалы даем. — Он посмотрел на меня почти с уважением. — Только больше так не остри. У меня сердце одно.

А через месяц Пряхина выдвинули на медаль. И в характеристике, которую составлял, между прочим, я, стояло: спокоен, надежен, требователен. Дает, так сказать, отличное потомство.

Но это уже я от себя. В скобках. Для истории.