Печь номер два молчит

Живые остывают медленно. Это первое, что усвоил Аркадий за двадцать три года у печей, и, пожалуй, единственное, что теперь мешало ему спать.

Крематорий стоял за Эльмашем, там, где Екатеринбург выдыхается, редеет, рассыпается на гаражи и сосняк, и Сибирский тракт уходит в темноту так, будто его и не мостили для живых. Днем сюда ехали автобусы — люди в черном, гвоздики, приглушенные голоса. Ночью оставался он один. Чайник. И приемник «ВЭФ», ловивший одну волну.

Печь номер два.

Он знал ее лучше, чем знал жену. Честнее скажу — жена ушла в девяносто восьмом, а печь осталась, так что тут и сравнивать нечего. Знал, как она гудит на прогреве, как щелкает футеровка на девятистах, при какой температуре кальцинируются кости и почему после хорошего, чистого ухода праха остается ровно на две ладони. Не больше. «Человек — он легкий, — объяснял Аркадий племяннику за пельменями. — Килограмма два с половиной золы, и все. Остальное — вода да дым». Племянник переставал жевать и смотрел в тарелку. Аркадий не понимал, что тут такого. Работа как работа.

Чай он пил с чабрецом. Не ради вкуса — вкус ему был давно безразличен, — а потому что чабрец глушил тот, другой запах. Сладковатый. Ни на что не похожий. Кто нюхал, тот молчит.

Новый заведующий появился весной. Веня. То есть Вениамин Сергеевич, но какой из него Сергеевич — мальчишка с планшетом, водит по нему пальцем, улыбается. Аркадию сразу не легло, как он улыбается: рот работает, а глаза стоят. Нарисованные какие-то глаза.

И пошли странности.

Сначала газ. «Оптимизация, Аркадий Петрович, вы же взрослый человек, тарифы сами видите». Печь стали топить экономнее. А везти — столько же. Аркадий не бухгалтер, он кроссворды любит, судоку иногда под утро, но и ему было видно: журнал говорит одно, счетчик — совсем другое. Печь номер два неделями стояла холодной. А урны выдавались. Полные. Родственники плакали, прижимали к груди, увозили домой на полку.

Он взял горсть из одной невыданной. Растер между пальцами.

Цемент.

В ту ночь по «ВЭФу» шел старый концерт. Хрипло, сквозь помехи, но он узнал — ДДТ. «Что такое осень — это небо, плачущее небо под ногами». Он сидел на табурете возле холодной печи и слушал, и почему-то не мог встать. «Осень, в небе жгут корабли, осень, мне бы прочь от земли». За окном лил уральский октябрь, тот самый, что не дождь и не снег, а так — серая взвесь, оседающая на плечи.

Он встал. Взял фонарь. Пошел в дальний бокс — тот, что Веня запер и повесил бумажку «идет ремонт». Ремонт. За полгода ни одного гвоздя туда не занесли.

Замок был хлипкий. Аркадий двадцать три года подтягивал заслонки — руки у него сильнее, чем кажется.

Холодом дохнуло сразу. Не тем холодом, что бывает в неотапливаемом помещении. Другим. Промышленным. Как из мясного цеха.

Они лежали ровно. Аккуратно. По-хозяйски, я бы сказал — вот что было страшнее всего, эта аккуратность. Не свалка. Не яма. Ряды. Кто-то заносил их сюда, укладывал, поправлял, будто это дрова, будто это правильно. Десятки. Может, больше — фонарь не добивал до дальней стены, и темнота там стояла плотная, дышащая, и Аркадий очень не хотел узнавать, где она кончается.

Пленка. Бирки. На бирках — имена. Он узнал два. Их «сожгли» еще летом. Их урны он сам, своими руками, отдавал вдове и сыну.

Цемент.

— Аркадий Петрович.

Голос за спиной был тихий и очень спокойный. Веня стоял в дверях бокса, и планшет у него светился снизу, подсвечивая подбородок, — и от этого лицо казалось перевернутым, чужим.

— Я же просил сюда не ходить.

— Веня, — Аркадий сглотнул; в горле было сухо, как в топке. — Веня, это же люди.

— Были, — мягко поправил тот. И улыбнулся. Ртом. — Вы же сами говорите: остальное — вода да дым. А тепла на всех не напасешься, Аркадий Петрович. Газ дорогой. Люди платят за огонь, а огня-то и нет. Ловко, да? Все довольны. Все при своих.

Он шагнул внутрь. Дверь за ним пошла — медленно, сама, на тяжелой пружине.

— Вы человек старой закалки, — сказал Веня все так же ласково. — Вам такое понять трудно. Но вы поймете. У нас впереди целая ночь. И тепло тут больше не понадобится — ни вам, ни им.

За стеной, в цеху, приемник допевал свое. «Осень, темная даль».

Печь номер два молчала. Холодная. Терпеливая.

Она умела ждать. Она всегда умела ждать — Аркадий сам ее этому научил.