Паромщик с Тихой воды

В Плесе ночью тихо так, что слышно, как Волга дышит.

Не течет — именно дышит. Медленно, тяжело, будто большой добрый зверь спит под лоскутным одеялом тумана, и одеяло это ползет от берега вверх по крутым улочкам, цепляется за резные наличники, оседает на скамейках, гладит кошек, которых в Плесе — как рябины по осени. Много.

Соня не спала третью ночь.

Считала овец. Потом кошек. Потом трещины на потолке своей комнаты — той, что в бабушкином доме на Никольской, где половицы поют на разные голоса и где пахнет высохшими яблоками и керосином из старой лампы, которую бабушка так и не выбросила, хотя электричество провели еще при царе Горохе. Ну, почти. Соня считала, а сон все не шел. Обиделся, что ли.

Вещь пренеприятная — не спать, когда весь мир спит.

Весь дом сопел. Сопела бабушка за стенкой, сопел кот Тимофей на сундуке, сопела даже герань на окне — Соне казалось, что сопела. И только она одна лежала, пялилась — да, именно пялилась, а не «созерцала» — в темноту, и внутри было пусто и звонко, как в перевернутом ведре.

А потом на подоконник кто-то сел.

Птица. Серая, невзрачная, ростом с галку, но не галка — Соня всех местных птиц знала в лицо. Глаза у нее были странные: не блестящие, как у всех птиц, а матовые, будто две свечки, которые задули минуту назад и от которых еще тянется тонкая ниточка дыма.

— Не спится, — сказала птица. Не спросила. Констатировала.

Соня села в постели. Испугаться она как-то забыла — было в этой птице что-то уютное, домашнее, вроде запаха печки.

— А ты кто?

— Я Сумерка. — Птица переступила лапками. — Посыльная. Меня послал Паромщик. Который с Тихой воды. Он велел передать: раз ты не спишь, значит, твой сон где-то заблудился. И его надо забрать. Сам он к тебе прийти не может — он воду сторожит, — а без сна ты изведешься. Так что собирайся. Только тихо.

— Куда?

— К перевозу. Туда, где Волга становится Тихой водой.

Соня натянула валенки прямо на босу ногу, накинула бабушкин пуховый платок — тот самый, серый, что пах ромашкой и немного нафталином, — и вылезла в окно. Первый этаж, чего там. Мягко приземлилась в лопухи, влажные от росы, и лопухи вздохнули под ней, как живые.

Плес ночью — другой город.

Днем он веселый, пестрый, полный туристов с мольбертами (все норовят нарисовать то же, что рисовал Левитан, будто Волга с тех пор не переменилась ни капли). А ночью — ночью он делается тайным. Фонари на набережной горели тускло, оранжево, и каждый стоял в своем мягком облачке света, а между облачками лежала густая, почти бархатная темнота. Гора Левитана — та, что над церквушкой, — казалась спящим китом. Внизу поблескивала вода. И туман, туман повсюду; он не лежал, он бродил, перетекал с места на место, будто искал что потерял.

Сумерка летела впереди, низко, и от ее крыльев туман расступался колечками.

Они спустились по деревянной лестнице к воде. Мимо закрытой лавочки, где днем продают копченого леща и глиняных котов-свистулек. Мимо чьей-то лодки, перевернутой кверху дном. Мимо старого якоря, вросшего в землю так давно, что земля считала его своим.

У самой воды стоял паром.

Не современный, не железный — старый плот с бревенчатым настилом, с фонарем на шесте, и фонарь горел не огнем, а чем-то бледно-голубым, лунным, что не грело и не мигало. На плоту стоял человек. Высокий, в длинном плаще, с шестом в руках. Лица Соня не разглядела — вместо лица был мягкий сумрак, и только глаза светились тем же спокойным голубым.

И у ног его сидел кот. Огромный, черный, с одним белым ухом, и глядел на Соню так, будто знал про нее что-то, чего она сама про себя не знала.

— Пришла, — сказал Паромщик. Голос у него был как вода под льдом — глухой, глубокий, добрый. — Хорошо. Ступай на плот. Только запомни: пока плывем — назад не оглядывайся. Что бы ни услышала.

Соня ступила. Плот качнулся, но мягко, будто колыбель.

И они отчалили.

Тихая вода — это не Волга. Это Волга, которая приснилась сама себе. Берега растворились в тумане сразу, и не стало ни Плеса, ни горы, ни фонарей — только черная гладь, по которой скользил плот, да голубой фонарь, да звезды, отраженные в воде так четко, что непонятно было, где верх, где низ. Будто плывешь по небу.

Кот сидел рядом и мурлыкал. От мурлыканья по воде расходились круги.

— А где мой сон? — спросила Соня шепотом.

— На том берегу, — ответил Паромщик. — Сны, когда их долго не пускают домой, уплывают сюда. На Остров Забытых Снов. Твой сидит там и грустит. Думает, ты его разлюбила.

— Я не разлюбила! Я просто... не могла уснуть.

— Знаю. — Паромщик оттолкнулся шестом. — Ты слишком много считала. Сон нельзя приманить счетом. Он приходит, когда его перестают ждать.

И вот тогда позади раздался голос.

Бабушкин.

— Со-о-оня! Куда ж ты, простудишься, вернись!

Соня чуть не обернулась. Аж шею свело. Но кот вдруг положил ей на колено тяжелую теплую лапу — без когтей, просто прижал, — и она удержалась.

— Это не бабушка, — тихо сказал кот. Он, оказывается, тоже умел говорить. — Это Тоска. Она всегда зовет назад голосами тех, кого любишь. Не слушай. Смотри вперед.

Соня смотрела вперед.

Голос звал еще — то маминым, то подружкиным, то даже голосом кота Тимофея, что было уж совсем нелепо (Тимофей отродясь не говорил, только жрал да спал). Но Соня держалась. И голоса, поняв, что она не обернется, отстали, растаяли, ушли под воду пузырьками.

А впереди из тумана выступил остров.

Маленький. С одним деревом посередине — таким огромным, что верхушка терялась в звездах. И на ветвях этого дерева сидели сны. Тысячи. Они были похожи на светлячков, на мыльные пузыри, на птенцов из света — не разобрать. Тихонько светились, тихонько покачивались. Ждали.

— Позови свой, — сказал Паромщик. — Он тебя услышит.

— Как же я его позову? Я не знаю, как его зовут.

— А ты не зови по имени. Ты просто... вспомни, чего тебе хочется. По-настоящему. Не считай. Захоти.

Соня закрыла глаза.

И вдруг вспомнила: как хорошо было прошлым летом уснуть на сеновале, когда сквозь щели в крыше протекали полоски заката, и пахло сеном и парным молоком, и бабушка внизу гремела крынками, и было так спокойно, так надежно, будто весь мир держит тебя в теплых ладонях и не уронит.

Захотелось так, что защипало в носу.

И один светлячок сорвался с ветки.

Он слетел вниз — маленькое теплое пятнышко света — и сел Соне на ладонь. Легкий, как дыхание. И от него по всей руке, по всему телу разлилась такая тяжелая, сладкая, ватная дремота, что Соня качнулась.

— Нашелся, — улыбнулся Паромщик. Соня не видела улыбки, но услышала ее в голосе. — Держи крепко. Домой.

Плот развернулся сам собой.

Обратно плыли быстро. Или медленно. Соня уже не понимала — веки слипались, голова клонилась, и кот подставил ей теплый бок, чтоб было куда приткнуться. Мурлыканье укачивало. Звезды в воде плыли навстречу и гасли одна за другой, как будто и небо собиралось спать.

— Паромщик, — пробормотала Соня уже совсем сонно, — а ты кто на самом деле?

— Тот, кто перевозит, — ответил он. — Утром — с ночи в день. Вечером — с забот в покой. А тех, кто заблудился, — обратно к себе.

— А тебе не одиноко? Ночью-то. Одному.

Паромщик помолчал.

— У меня кот, — сказал он наконец. И в голосе была такая простая, тихая радость, что Соня улыбнулась и провалилась.

Проснулась она в своей постели.

За окном — утро, серенькое, плесское, с криком чаек над Волгой и запахом бабушкиных блинов. Валенки стояли у кровати, мокрые от росы. На подушке лежало серое перо. А на подоконнике сидел кот Тимофей и смотрел на Соню так, будто хотел что-то сказать, да раздумал. И одно ухо у него, Соня могла бы поклясться, было белое. Хотя вчера — вчера оба были черные.

Она взяла перо, спрятала под подушку и с тех пор спала крепко.

А если вдруг сон опять убегал — она не считала овец. Она просто закрывала глаза и вспоминала черную тихую воду, голубой фонарь и теплый бок кота. И где-то там, за туманом, Паромщик отталкивался шестом и вез чей-то заблудившийся сон домой.

Плыви и ты. Тихая вода уже ждет.