Он выходит там, где нет станций

Проводник знает про пассажиров то, чего они сами о себе не знают.

Билет врет. Человек врет. А вот как он спит — не врет. Как держит стакан в подстаканнике, как прячет глаза, когда проходишь мимо, — это и есть человек, весь, без обертки. Тридцать лет на дороге, из них двадцать — на линии, что тянется от Ростова через донские степи, мимо станиц, мимо бесконечных лесополос, которые летом стоят зеленой стеной, а к ноябрю чернеют и делаются похожими на гребенку с выломанными зубьями.

Меня зовут Николай Саныч. Вагон девятый, плацкарт. Чай в подстаканнике с поездом на боку, два кусочка сахара, ложечка звенит на стыках. Я эту дорогу знаю наизусть. Знаю, где состав качнет, где мелькнет водокачка, где на глухом полустанке без платформы поезд стоит ровно минуту — и никто, никогда, в здравом уме, там не выходит. Кому там выходить? Степь да лесополоса.

А он выходил.

Тихий такой мужчина. В очках. Портфель на коленях, как у бухгалтера. Ехал часто — я его запомнил. Лицо приметное и одновременно никакое, из тех, что через минуту забываешь. Вежливый. Угощал соседей по купе — то яблоко достанет, то конфету ребенку. Играл в шахматы сам с собой, раскладывал на откидном столике крохотные фигурки. Выйдет покурить в тамбур — вернется. Обычный.

Только выходил он неправильно.

Сойдет на разъезде, где ни огонька, ни фонаря. «По грибы, — скажет и улыбнется. — Тут лесок хороший». Какие грибы в ноябре, Саныч? — думал я. Но чужая жизнь — потемки, мало ли у кого какие дела. Проводник не следователь. Проводник разливает чай.

В ту поездку в соседнем купе ехала девчонка. Лет семнадцать, с рюкзачком, в город, поступать. Всю ночь смотрела в окно и слушала плеер, один наушник в ухе, другой болтается. Я проходил мимо — слышал, тонко так пробивается:

*Осень, в небе жгут корабли.
Осень, мне бы прочь от земли.*

ДДТ. Хорошая песня. Печальная.

Под утро ее место было пусто. Рюкзачок — на полке. Плеер — на подушке, крутит ту же пленку по кругу, наушник шипит в тишине.

А очкарика — тоже нет.

Я прошел вагон. Тамбур. Второй тамбур. Туалет — открыт, пусто. Спросил у бабки с нижней полки — та спала, ничего не видела. Поезд шел через лесополосу, и в окне мелькали эти черные деревья, ряд за рядом, ряд за рядом, как решетка, за которую утащили что-то живое.

На следующей станции — не остановка даже, так, притормозили у семафора — я увидел его. Внизу, у насыпи. Стоял между деревьев и смотрел на поезд. На мой вагон. На мое окно. Портфель в руке. Очки блеснули под низким солнцем.

И он поднял руку. Не помахал. Просто поднял — ладонью ко мне. Будто говорил: тихо, Саныч. Не твое дело. Езжай.

Я дернул стоп-кран. Состав заскрежетал, дернулся, встал. Я спрыгнул на насыпь — а там никого. Только примятая трава уходит в лесополосу узкой тропкой, которую человек не за один раз протоптал. Ходил сюда. Часто ходил.

Милиция потом искала. Нашли рюкзачок девчонки — в кустах, в трех километрах. Ее саму — нет. И еще нашли. Не только ее.

Про «Лесополосу» вы, может, читали. Так это дело назвали. Целую электричку следаков нагнали, годами ловили. Тихого. В очках. С портфелем. Который угощал детей конфетами и выходил там, где нет станций.

Его взяли. Давно уже. Я знаю.

Но вот в чем штука.

Вчера я разливал чай в девятом вагоне, и на восьмом месте сидел мужчина. В очках. Портфель на коленях. Разложил на столике шахматы — маленькие, деревянные. Поднял на меня глаза и улыбнулся.

— Чайку, — говорит, — Саныч. Два сахара.

Я его имени не называл. Я бейджик снял еще год как.

А он знает.