Ловец чужих снов

Тумана в то утро было — хоть режь ножом да на хлеб намазывай.

Айна стояла на пороге и глядела, как он сползает с гряды вниз: к отаре, к колодцу с обледенелым воротом, к ее низкой избе, крытой дерном. Холодный. Мокрый. И пахнет не только овечьей шерстью, а еще чем-то. Тем, что приходит первым, раньше беды.

Она этот запах знала. Кто бы не знал, проживи он в себе столько чужих ночей.

В Верхних Грядах не запирали дверей. Зачем? Красть тут нечего, а кто чужой сунется — того гора сама развернет. Но сны запирали крепко. На ночь женщины клали под подушку веточку горькой рябины, мужчины — гвоздь, а детям завязывали на запястье красную нитку, чтобы дурное не утащило. Помогало не всегда. Вот тогда и шли к Айне.

Она была ловчихой. Ловила то, что нельзя поймать руками.

За снолов — деревянную раму с натянутыми жилами и костяным крючком посередке — она бралась редко, только когда без него не обойтись. Обычно хватало сидеть у изголовья, дышать в такт, ждать. Кошмар приходит на живое тепло, как мотылек на свечу. Айна подставляла ладонь — и он перебирался к ней. Легко. Радостно даже.

А уходить не хотел уже никогда.

Вот в чем была плата, если по-честному. Не деньги, не годы — их она поначалу и не считала. Плата была проще и хуже: пойманный кошмар оставался жить в ловчихе. Насовсем. Поэтому Айна не спала так, как спят люди. Ложилась — и падала в глухую черную яму без единой картинки, потому что все картинки в ней были заняты. Чужими. Тонущими детьми, горящими домами, зубами в темноте, дорогами, что никуда не ведут.

Своих снов у нее не осталось давно. Их вытеснили.

Пастуха она услышала раньше, чем увидела. Сапоги чавкали по раскисшей тропе, и дышал он так, будто гнался за собственным сердцем.

— Айна! Айна, отопри, ты дома?

Дверь и так была открыта.

Дарен ввалился в избу, и на руках у него лежала девочка. Веся. Айна помнила ее маленькой, круглой, крикливой — до той зимы, когда горячка отняла у ребенка голос. С тех пор Веся молчала. Пять лет уже. Ни слова, ни всхлипа.

Сейчас девочка не молчала. Она хрипела. Веки прыгали, будто под ними что-то билось и рвалось наружу, а на тонкой шее, вот прямо на глазах, проступали темные полосы. Четыре. Как след от чужих пальцев.

— Оно ее душит, — выдохнул Дарен. — По ночам. А теперь и днем. Я держал ее за плечи, я вот этими руками держал, а метка все равно легла. Айна, оно вылезает. Снаружи оно.

Айна тронула шею девочки. Холодная. Полосы под пальцами были не синяки — вмятины, будто кожу вдавили изнутри.

Вот тебе и запах беды.

— Клади на лавку, — сказала она. Тихо. Так тихо, что Дарен вздрогнул. — И выйди.

— Я останусь.

— Выйди, — повторила она. — И овец пересчитай. Раза три. Мне надо, чтоб ты был занят и далеко.

Он ушел. Мужчины в Грядах спорить с ловчихой не приучены.

Айна сняла со стены снолов. Провела пальцем по костяному крючку — гладкому, теплому, чуть желтоватому. Крючок был из ее собственного ребра. Так делали все ловчихи, когда решались брать по-крупному: своя кость держит крепче любой чужой.

Она села у изголовья. Наклонилась к самому лицу девочки. И увидела.

В снах Веси стоял тенегон.

Большинство кошмаров — это память, вывернутая наизнанку. Тонущий брат, злая мачеха, стук в ставень. С такими Айна управлялась легко: подставь ладонь, назови по имени страха, забери. А тенегон — другое. Тенегон рождается, когда ребенок долго молчит. Молчание копится, густеет, обретает голод. И тогда из непроизнесенных слов складывается зверь — длинный, серый, с руками вместо челюстей. Он живет в сне, но чем дольше молчит хозяин, тем ближе зверь к порогу яви.

Веся молчала пять лет.

Тенегон стоял почти на самом краю. Еще немного — и шагнет из сна в избу, во плоти, и тогда уже не задушит одну девочку, а пойдет по домам, собирая чужое молчание, как хворост.

Айна знала, что делать. Знала и то, чего это будет стоить.

Обычный кошмар отнимает покой. Живой, дозревший тенегон отнимает годы. Много. Он не мотылек — он голодная тварь, и, чтобы перетянуть его в себя, надо открыться настежь и позволить ему грызть, пока не насытится твоей жизнью взамен чужой.

Она могла отказаться. Могла сказать Дарену: увези дочь за перевал, к морю, там воздух другой, там, говорят, тенегоны не приживаются. Могла соврать, что ничего нельзя.

Веся открыла глаза. Мутные, огромные. И посмотрела на Айну так, как смотрят, когда просить уже нет ни голоса, ни надежды.

— Ладно, — сказала ловчиха. Кому — себе, наверное. — Ладно, зверюга. Иди сюда. У меня для тебя места много.

Она вставила крючок под ребро. Свое, гладкое, теплое.

И потянула.

Боли не было. Была тяжесть. Серое хлынуло из девочки в Айну — медленно, вязко, с той радостью, с какой все дурное меняет тесную клетку на просторную. Тенегон входил в нее и рос. Раздвигал внутри все, что там жило, толкался локтями среди чужих тонущих детей и горящих домов, устраивался. Как дома.

А взамен из Айны уходило другое. Не кровь. Время.

Она чувствовала это кожей. Руки, лежавшие на груди девочки, покрывались пятнами и морщинами. Волосы, еще утром русые с проседью, белели прядь за прядью, будто иней шел по траве. В коленях завелся ноющий холод старости. Зубы шатнулись. Что-то в спине хрустнуло и осталось согнутым.

Сколько лет она отдала? Двадцать? Тридцать? Кто ж их считал в такую минуту.

Полосы на шее Веси разгладились. Румянец вернулся. Девочка задышала ровно, глубоко — так дышат, когда впервые за долгое время не боятся заснуть.

Тенегон в Айне ворочался, устраиваясь среди прочих. Ничего. Место есть. Она подвинется.

Айна выдернула крючок и убрала снолов. Руки дрожали — старушечьи, узловатые руки. Она глянула в темное окно и почти не узнала лицо, что смотрело оттуда. Впрочем, лица она и раньше не любила. Кофе бы сейчас. Да откуда в Грядах кофе.

— Дарен! — крикнула она, и голос вышел надтреснутый, тонкий. — Забирай дочь. Здорова.

Пастух влетел, глянул на Айну — и застыл. Он оставил на пороге бабу лет сорока, а нашел старуху. Рот у него открылся, но что тут скажешь.

— Не смотри, — буркнула она. — Молоко занесешь после дойки. И муки. Побольше муки, мне теперь долго жевать.

Он подхватил Весю на руки. Девочка проснулась. Огляделась — ясно, чисто, без тени в глазах. Посмотрела на белую сгорбленную женщину у лавки. Долго.

А потом разлепила губы, которые молчали пять лет.

— Ай... на, — сказала Веся.

Первое слово. Хриплое, кривое, самое красивое, что ловчиха слышала за всю свою длинную-длинную и сразу ставшую еще длиннее жизнь.

Айна отвернулась к окну, чтобы никто не увидел, как в ее старых глазах что-то дернулось и потекло. За стеклом, на поленнице, сидел серый кот и вылизывал лапу, и туман наконец начал таять.

Своих снов у нее по-прежнему не было. Не осталось места.

Но теперь она хотя бы знала, ради чего его не осталось.