Лещ, или Как я одну рыбку до целой щуки докормил

Есть люди, братцы мои, которые с рыбалки приходят тихо. Поймал, не поймал — а входит в дом скромно, будто с профсоюзного собрания. Удочку в угол, сапоги под лавку, и молчок. И жена молчит. Тишь да гладь, как в сберкассе перед обедом.

А я не таковский. Ежели я на реку съездил, то это уже не поездка, а, можно сказать, событие областного масштаба. И событие это я обязан всему честному народу доложить. Подробно. С деталями.

Вот через эти самые детали я прошлым летом чуть без штанов и не остался. Фигурально, конечно. Хотя штаны свои казенные, рыбацкие, я там же, на реке, об корягу порвал — но это уже, как говорится, отдельная поэма.

Поехали мы с Кузьмичом. Электричка до Заречья — рубль десять в оба конца, черви свои, копаные, так что расход невелик. Сели. Он на одном берегу, я на другом — чтоб, значит, не спорить, у кого клюет.

И вот у меня клюнуло.

Тянул я эту рыбу, братцы, минуты три. Или полторы. Кто ж там с секундомером стоял. Вытянул — лещ. Хороший такой лещ, с мою ладонь. Ну, может, чуть поболе — если пальцы растопырить да прищуриться. А Кузьмич за весь день не выудил ничего, окромя насморка, и глядел на моего леща с той особой тоской, с какой холостой человек глядит на чужую свадьбу.

Приезжаю домой. Маруся у плиты.

— Ну что, — говорит, — добытчик? Опять пустой?

— Это я-то пустой? — говорю. И достаю леща.

А лещ, пока ехал, в газете подвял, скукожился, стал с осиновый листок. Мелковат вышел лещ. И я, чтоб, значит, не ронять момента, говорю:

— Ты, Маруся, на него такого не гляди. Он в воде был — с хорошую сковородку. Это он на воздухе усох. Рыба, она усыхает.

Маруся хмыкнула и пожарила. И на том бы делу конец.

Да не тут-то было.

Наутро встречаю на лестнице соседа, Егорыча. Человек уважаемый, при галошах, при часах на цепочке.

— Слыхал, — говорит, — рыбачил ты?

И тут во мне что-то дернулось, как поплавок на течении. Не могу я, братцы, ронять себя перед человеком в галошах.

— Рыбачил, — говорю небрежно, будто это мне пустяк. — Леща взял. С крышку от ведра. Насилу в сетку впихнул, чуть удилище пополам.

Крышка от ведра — это вам уже не сковородка. Это, извините, размах.

В конторе — я служу по снабжению — к пятнице лещ мой дорос до банного тазика. И до такого веса, при котором нормальный человек уже кряхтит и просит подсобить. Сослуживцы слушали, разинув рты. Табельщица Зоя Павловна ахала и прижимала ладошки к щекам. А я и рад стараться — прибавлял по золотнику за раз.

А дальше пошло уже без меня.

Фабричный наш художник, товарищ Сомов, что стенгазету малюет, услыхал про леща и загорелся. И к очередному выпуску, под шапкой «Наши люди на досуге», явился я. В плаще. И рыба со мной. И рыба та, братцы мои, была уже не лещ. Была она — щука. В полпуда. С зубами, как у собаки. И подпись: «Товарищ снабженец в свой законный выходной поборол речного хищника, едва не опрокинувшего лодку».

Лодки, между прочим, никакой не было. Мы с бережка удили, на песочке. Но кто ж художника за руку схватит — у него вдохновение.

И завертелось так, что уж и я не рад. Приходят ко мне из заводского кружка рыболовов-любителей. Серьезные граждане, при значках, при бляхах. Записывайся, говорят, к нам. Будешь на областных состязаниях честь фабрики отстаивать. А в субботу — торжественный вечер. И тебе, как выявленному таланту, вручат грамоту.

Я обмер. Какие состязания, братцы? Я удочку держу, как эстафетную палочку. Но куда уж пятиться — щука в стенгазете висит, при зубах, глядит на весь коридор.

Настал субботний вечер. Клуб. Ряды стульев, кумачовая скатерть, президиум за столом. Меня вызывают. Иду, а коленки, братцы, как чужие, взятые напрокат.

Вручают грамоту. Хлопают. И председатель кружка, товарищ Пузырев, поднимается:

— А расскажите-ка, дорогой товарищ, всему коллективу — как оно было. Про щуку.

И тишина. Полный зал глаз, и все на меня.

Стою я и думаю: все. Тут-то и повинюсь. Скажу, мол, братцы, лещ был. С ладонь. Простите дурака.

Открыл рот.

И вдруг из третьего ряда встает человек. Кузьмич. Тот самый, что в тот день, кроме насморка, ничего не выудил.

— Врет! — кричит на весь зал.

У меня душа в пятки. Ну, думаю, конец славе.

— Врет он, товарищи! — гремит Кузьмич. — Скромничает! Не одна там щука была — две! Я рядом сидел, своими глазами. Вторая-то ушла, я сам за леску хватался, руку вот ободрал!

И, извольте видеть, показывает залу ладонь. С какой-то давнишней царапиной.

Зал ахнул. Зал захлопал. Товарищ Пузырев полез обниматься.

Вот тут я, братцы, и понял одну простую вещь. Что леща моего теперь уже никакой силой обратно в ладонь не вернешь. Потому как держится за него не один я. Держится за него и Кузьмич со своей ободранной рукой, и Сомов с кистями, и табельщица Зоя Павловна, что всем родственникам про меня отписала.

Моя-то была одна врушка. А стала — общая. А общее, братцы мои, у нас не отдают.

Так и хожу теперь в чемпионах. И на областные, между прочим, еду. С удочкой, как с эстафетной палочкой.