Корзинка, или Как я в дачном поезде чужое добро от хозяина оборонял

Есть люди, братцы мои, которые в дачном поезде едут смирно. Втиснулся, обмяк, глаза в одну точку — и терпит себе до самой своей станции, как святой на картинке. А я не таковский. Ежели мне на колени чужое добро положили, то это уже не добро, а, можно сказать, доверенный пост. И я на этом посту стою насмерть. Вот через один такой пост я в прошлое воскресенье и погорел. При всем честном вагоне, с одной кошелкой и, извините, с кошкой.

Ехал я на дачу. То есть не на свою — своей у меня отродясь не было, — а к свояку, в Удельную. Народу набилось — не продохнуть. Воскресенье, июль, весь город с кошелками попер на природу. Кто с примусом, кто с геранью в горшке, кто с дитем, у которого лицо мороженым замазано по самые уши.

Втиснулся и я. Стою, качаюсь, как маятник, держусь за чей-то локоть, а чей локоть — до сих пор не знаю.

И вот удача. Против меня гражданин сходит, место пустеет. Я — шасть! — и сел. У окошка. Сижу гордо. И только я приосанился, как надо мной вырастает дама. Плюшевая жакетка, лицо решительное, в руках — кошелка. Большая. Рогожкой сверху накрыта.

— Гражданин, — говорит, — подержите на минуточку. Я в тот конец, к куме, на два слова.

И, не дожидаясь моего согласия — а согласия я, между прочим, не давал, — сует мне эту кошелку на колени. Тяжелая. И, доложу вам, теплая. И вроде как дышит.

Дышит.

Я обмер. Думаю: чего это в ней такое? Может, тесто — оно, говорят, тоже живое, подходит. А может, пирог с визигой, еще с пылу. Приподнял я уголок рогожки, глянул одним глазом — а оттуда на меня глаз. Желтый. Круглый. И — мяу.

Кошка.

Ну, кошка так кошка. Не мое дело. Велено держать — держу. Сижу, как нянька, обеими руками кошелку обнял, чтоб, значит, не расплескать доверенное мне животное.

А напротив, через проход, стоит один гражданин. Худой, в кепке, портфель под мышкой. И глядит он, братцы, на мою кошелку. Пристально. То на кошелку, то на меня, то опять на кошелку. И губами шевелит.

Тут во мне и поднялось. Э, думаю, голубчик. Знаем мы таких. Дамочка отлучилась, добро без призору — а он тут как тут, глазами обшаривает. Жулик. Как есть жулик. И весь мой характер встал на дыбы. Потому — доверили. Мне доверили. А я доверие, как знамя, из рук не выпущу.

Прижал я кошелку покрепче. И гляжу на него в упор. С вызовом.

А он мне:
— Гражданин, вы бы...
— Ничего, — говорю, — не выйдет. Стойте, где стоите.

Он опешил. Портфель под другую мышку перекинул.
— Да вы меня не так поняли.
— Все, — говорю, — я понял. Насквозь вас вижу. Народ! Глядите за гражданином. Гражданин на чужую собственность виды имеет.

Вагон зашевелился. Одни на меня смотрят с уважением — вот, мол, честный человек, чужое стережет. Другие на худого — с подозрением. Какая-то бабка даже привстала:
— И верно! Ишь, зенки-то наел на казенных харчах.

Худой весь красный сделался.
— Да это же...
— Молчите! — кричу. Вошел я в раж окончательно. — За кошку эту, за Мурку, я головой отвечаю! Мне ее дама поручила, а я слово держу, не как некоторые!

Тут поезд возьми и подойди к моей станции. К Удельной. Тормозит, скрежещет.

А дамы-то в плюшевой жакетке — нету. Как в воду. Ни в том конце, ни в этом. Растворилась вместе со своей кумой.

Ну, что делать. Я человек честный. Бросить чужое животное на произвол — совесть не велит. Решил так: сойду, снесу кошелку начальнику станции, под расписку, чин чином. Пущай хозяйка там ищет.

Встал я. Кошелку к груди прижал, как дитя. И — к выходу, локтями работаю.

И тут худой этот, в кепке, вдруг за кошелку хвать.
— Куда?! Куда вы ее несете?!
— А-а! — кричу. — Попался! Народ, держи вора!

И давай я кошелку к себе тянуть. А он — к себе. Рогожка возьми и слети.

И вот тут, братцы, оно все и кончилось. Рогожка — в сторону, кошелка нараспашку, и оттуда серой молнией — фыр-р-р! — Мурка. Через мое плечо, через бабкину голову, в открытую дверь — и на перрон. Только хвост мелькнул под лавкой на платформе. И нету.

Тишина.

Худой опустился на освободившееся мое место. Снял кепку. И тихо, без злобы даже, говорит:
— Жена это моя. С кумой поехала. А меня в тот конец услала — билеты у контролера выправить. «Ты, Вася, до кошелки не касайся, там Мурка нервная, выскочит». Вот я и... предупредить шел. А вы.

И замолчал.

Стою я на перроне. В руках — пустая кошелка. Легкая. Рогожка на плече висит. Поезд уже тронулся, и в окошке проплывает мимо меня худой гражданин Вася — без кошки, без жены пока еще, но, чувствую, ненадолго. И глядит на меня. Без злобы. С жалостью.

Вот с тех пор, братцы, я в дачном поезде сижу смирно. Как святой на картинке. И ежели мне чего на колени положат — держу молча. Потому — намолчался я один раз досыта. За чужую кошку. Которую сам же и упустил, оберегая.

А Мурку, говорят, дачники на той станции подкормили. Прижилась. Так что добро я, можно сказать, все ж таки сделал. Только не тому, кому собирался.