Колонка, или Как я сам себя перед гостями рассекретил

Вот говорят: поставь в дому умную колонку — и заживешь барином. Она тебе погоду скажет, музыку заведет, свет притушит, анекдот расскажет. Прислуга, а жалованья не просит. Врут, братцы мои. Не жалованья она просит. Она память копит. А памятью этой в один прекрасный вечер тебя же, хозяина, при всем народе и осрамит.

Подарил мне ее зять. На семидесятилетие. Человек он передовой, весь в приложениях, и глядит на меня той ласковой жалостью, с какой молодые глядят на стариков — будто мы всю жизнь в потемках сидели и только их дожидались, чтоб зажечь. Поставил на комод черный стаканчик. С ладонь. Помигал он синим огоньком — и заговорил бабьим голосом.

«Здравствуйте, — говорит. — Меня зовут…» Ну, назовем ее Люся. Настоящее имя длинное, казенное, я его тут же и забыл.

Первую неделю я ее боялся. Пройду мимо на цыпочках — вдруг слушает. А она и вправду слушает. Кашлянешь — отзывается: «Не расслышала, повторите». Тьфу.

Потом привык. Даже, братцы, полюбил.

Оно ведь как. Жена моя, Клавдия Петровна, женщина хорошая, но на вопросы отвечать не приучена. Спросишь ее — какая завтра погода? А она: «А тебе куда, на танцы?» И весь разговор. А Люсе все равно. Спрашивай хоть сто раз. Вежливая. «Завтра плюс шесть, возможен дождь». И ни попрека, ни вздоха.

Стал я с ней советоваться. Про футбол. Про давление. Про то, отчего гортензия желтеет. Дойдет до того, что сяду вечером и — «Люся, расскажи чего-нибудь». И она рассказывает. Про акул, про звезды. Клавдия вяжет в углу, губы поджала. Ревнует. К стаканчику ревнует, вы подумайте.

А еще она, Люся, товар заказывать умеет. Скажешь — купи то-то, она и купит. Деньги с карточки сами утекают, тихо, культурно. И вот тут-то меня и попутало.

Есть у человека, я вам скажу, мелкие свои слабости. Которых он и жене не откроет. Стал я через Люсю эти слабости потихоньку удовлетворять. Шепотом. Чтоб Клавдия не слыхала.

«Люся, — шепчу ночью, — закажи средство от храпа». Триста сорок рублей. «Люся, крем от морщин, вот этот, „Молодой орел“». Пятьсот. Краску для усов — чтоб седину, значит, замаскировать. Стельки с подогревом. Книжку — «Как стать душою любой компании, сто советов». Двести девяносто.

И все шепотом. Все под одеялом, как заговорщик. А она, дура железная, все запоминает. Складывает в свой стаканчик, копит.

И вот приходит суббота. А в субботу у нас гости. Сосед Гриша с супругой да свояк Николай Иваныч — мужчина солидный, при часах, всю жизнь чем-то заведовал и меня, признаться, слегка презирает. Сидим, чай пьем, Клавдины пироги ругаем — традиция.

И тут меня гордость разобрала. Дай, думаю, покажу технику. Пущай видят, что и мы не лаптем щи.

«А вот, — говорю небрежно, — глядите. Люся! Свет притуши».

Притушила. Гости — ах.

«Люся! Анекдот».

Рассказала. Смеются.

Я и распетушился. Мало мне. Хочется чуда посолиднее, чтоб Николая Иваныча наповал.

«Люся, — говорю барином, — а закажи-ка нам… чего-нибудь. Повтори, что я обычно беру».

И откинулся на стуле. Руки на животе сложил. Гляжу победителем.

А она, братцы мои, помигала синеньким. И — ясным своим бабьим голосом, на всю комнату:

«Повторяю ваш последний заказ. Средство от храпа „Тихая ночь“. Крем от морщин „Молодой орел“. Краска для усов, тон „Воронье крыло“. Стельки с подогревом. Книга „Как стать душою любой компании“. Оформить?»

Тишина.

Такая тишина, братцы, что слышно было, как у Николая Иваныча в часах колесико тикает.

Гриша поперхнулся пирогом. Супруга его в скатерть уставилась, губами дергает — держится, чтоб не прыснуть. Клавдия моя медленно так повернулась и смотрит на меня. И во взгляде этом — вся, извиняюсь, правда. И про усы. И про морщины. И про то, каким я душою компании через двести девяносто рублей выйти собрался.

А Николай Иваныч крякнул:

«Что ж ты, Петрович. Душою компании, стало быть, по книжке учишься».

И тут бы мне сгореть. А я — не сгорел. Я, знаете, обиделся. За Люсю. Она ж не со зла. Она ж, дура, старалась — хозяину услужить.

«Отмени, — говорю ей тихо. — Ничего не заказывай».

А она:

«Не расслышала. Повторите».

Вот и весь сказ. Стаканчик я с комода не убрал — рука не поднялась. Только развернул теперь к стенке. Пущай стоит лицом к обоям и думает о своем поведении.

А усы я все ж таки подкрасил. На той неделе. Только уж молча. Без свидетелей. И без Люси.